СРЕТЕНЬЕ

        Когда она в церковь впервые внесла
        дитя, находились внутри из числа
        людей, находившихся там постоянно,
           Святой Симеон и пророчица Анна.

        И старец воспринял младенца из рук
        Марии; и три человека вокруг
        младенца стояли, как зыбкая рама,
           в то утро, затеряны в сумраке храма.

        Тот храм обступал их, как замерший лес.
        От взглядов людей и от взора небес
        вершины скрывали, сумев распластаться,
           в то утро Марию, пророчицу, старца.

        И только на темя случайным лучом
        свет падал младенцу; но он ни о чем
        не ведал еще и посапывал сонно,
           покоясь на крепких руках Симеона.

        А было поведано старцу сему
        о том, что увидит он смертную тьму
        не прежде, чем Сына увидит Господня.
           Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня,

        реченное некогда слово храня,
        Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
        затем, что глаза мои видели это
           дитя: он - твое продолженье и света

        источник для идолов чтящих племен,
        и слава Израиля в нем." Симеон
        умолкнул. Их всех тишина обступила.
           Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

        кружилось какое-то время спустя
        над их головами, слегка шелестя
        под сводами храма, как некая птица,
           что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

        И странно им было. Была тишина
        не менее странной, чем речь. Смущена,
        Мария молчала. "Слова-то какие..."
           И старец сказал, повернувшись к Марии:

        "В лежащем сейчас на раменах твоих
        паденье одних, возвышенье других,
        предмет пререканий и повод к раздорам.
           И тем же оружьем, Мария, которым

        терзаема плоть его будет, твоя
        душа будет ранена. Рана сия
        даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
           в сердцах человеков, как некое око."

        Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
        Мария, сутулясь, и тяжестью лет
        согбенная Анна безмолвно глядели.
           Он шел, уменьшаясь в значенье и в теле

        для двух этих женщин под сенью колонн.
        Почти подгоняем их взглядами, он
        шел молча по этому храму пустому
           к белевшему смутно дверному проему.

        И поступь была стариковски тверда.
        Лишь голос пророчицы сзади когда
        раздался, он шаг придержал свой немного:
           но там не его окликали, а Бога

        пророчица славить уже начала.
        И дверь приближалась. Одежд и чела
        уж ветер коснулся, и в уши упрямо
           врывался шум жизни за стенами храма.

        Он шел умирать. И не в уличный гул
        он, дверь отворивши руками, шагнул,
        но в глухонемые владения смерти.
           Он шел по пространству, лишенному тверди,

        он слышал, что время утратило звук.
        И образ младенца с сияньем вокруг
        пушистого темени смертной тропою
           душа Симеона несла пред собою,

        как некий светильник, в ту черную тьму
        в которой дотоле еще никому
        дорогу себе озарять не случалось.
           Светильник светил, и тропа расширялась.

                                   март 1972, Иосиф Бродский