
Элеонора Дузе. Портрет работы Или Репина (1891).
В мемуарах князь Сергей Волконский писал:
«Ни одна артистка, из известных людям нашего поколения, не сумела завоевать столько сердец… Помимо изумительного своего таланта Дузе – личность, характер; это – душа, ум. И все – своеобразие, и все – в исключительной степени, и все – редчайшего качества»
В XIX веке по всей территории политически разобщенной Италии, в которой отсутствовали постоянные театры, кочевали труппы бродячих артистов. В отличие от деда Элеоноры Луиджи Дузе, последнего выдающегося актера комедии дель арте, создавшего свою собственную комическую маску Джакометто, его сын Алессандро был посредственным актером, который подвизался в третьесортных труппах. Его жене Анджелике Каппеллетто также пришлось выйти на сцену, чтобы внести свою лепту в скудный семейный бюджет.
3 октября 1858 в маленькой гостинице в Виджеванто, где актерам пришлось остановиться, появилась на свет их дочь Элеонора Джулия Амалия. Возможно, рождение в дороге в какой-то мере предопределило ее дальнейшую кочевую судьбу, прочертившую извилистую кривую по четырем континентам.
Детство Элеоноры было далеким от благополучия: постоянные переезды из одного захудалого городишка в другой, с убогого постоялого двора на еще худший… С бродячими актерами расплачивались когда едой, когда – ночлегом. Лишенная общения со сверстниками, посещавшая школу от случая к случаю, Элеонора росла довольно замкнутым ребенком. В четыре года эту худенькую большеглазую девочку впервые вывели на сцену в постановке «Отверженных» Гюго. Если бы не горячая привязанность к матери, ее жизнь можно было бы назвать такой же печальной, как и у Козетты, роль которой она играла в этом спектакле.
Существование на грани выживания не могло не сказаться на и без того слабом здоровье Анджелики, и не раз ей приходилось оставаться в больнице, тогда как труппа отправлялась дальше. Дочери пришлось перейти на роли инженю, которые не могла больше исполнять ее мать. Однажды в антракте из телеграммы Элеонора узнала о ее смерти – и доиграла пьесу до конца. Тело Анджелики опустили в общую могилу, поскольку ни на достойные похороны, ни даже на траурную одежду у родственников денег не было.
..В 1873 году в возрасте 14 лет, с букетом белых роз, купленным ею перед спектаклем на улице, Элеонора играла Джульетту на сцене древней веронской Арены. Она настолько прониклась образом героини и атмосферой города, что чувствовала себя поистине Джульеттой. Зрители восторженно говорили: сегодня в Вероне воскресла Джульетта! Можно только подивиться невероятному совпадению. Спектакль проходил в воскресенье. И именно в тот день Элеоноре исполнилось четырнадцать. День рождения девушки стал также днём рождения великой актрисы. Описание того удивительного спектакля вошло в роман Габриэля Д'Аннунцио "Огонь" (1900 г.), где переживания Элеоноры вложены в уста героини романа - Фоскарины: "Аромат, воздух, свет - всё захватывало меня. Слова лились с непостижимой лёгкостью, почти непроизвольно, как в бреду... Прежде, чем слететь с моих уст, каждое слово пронизывало меня насквозь, впитывая в себя весь жар моей крови. Кажется, не было во мне такой струнки, которая нарушала бы удивительное состояние необыкновенной гармонии. О, благодать любви! Каждый раз, когда мне дано было коснуться вершин моего искусства, меня вновь охватывало то ощущение полной отрешённости. Я была Джульеттой... Когда я упала на тело Ромео, толпа завопила во мраке столь неистово, что я ощутила смятение. Кто-то поднял меня и потащил навстречу этому рёву. К моему лицу, мокрому от слёз, поднесли факел. Он громко трещал и распространял вокруг запах смолы. Передо мной металось что-то красное и чёрное, дым и пламя. А моё лицо, наверное, было покрыто смертельной бледностью. С тех пор никакой рёв восторженного партера, никакие крики, никакой триумф никогда не приносил мне упоения и полноты чувств того великого часа".
Много лет спустя Элеонора Дузе играла Джульетту на московской сцене. Ей было уже тридцать, но невероятная сила её искусства, заставляла публику видеть перед собой юную и прекрасную героиню Шекспира...
_original.jpg)
Однако это были лишь первые шаги на долгом пути от необразованной, пусть и талантливой девочки до актрисы мирового уровня. И дело было не только в постижении актерского мастерства. Во-первых, в то время эффектная внешность считалась необходимой для сцены, а Элеонора абсолютно не соответствовала этому требованию: не слишком изящная фигура, грубоватые и маловыразительные черты лица... Дузе не строила иллюзий, но смогла досадными недостатками пренебречь: на протяжении всей свой карьеры она и не пыталась как-то приукрасить себя, никогда не гримировалась, не пользовалась эффектными париками и не затягивалась в корсет. Во-вторых, ее талант не был талантом классической актрисы – простая, естественная манера игры отличалась от общепринятой. Директоры многих трупп, в которых она работала, пытались ее принудить играть в привычной для публики манере, но вышло наоборот – это Дузе переменила вкусы зрителей и заставила-таки оценить безыскусственность своего дарования.
В течение пяти лет она переходила из труппы в труппу – Лагунац, Бенинказа, Педзана, Ичилио Брунетти, Этторе Дондини и Адольфо Драго, постепенно обзаводясь и почитателями, и друзьями, среди которых были известный поэт Джузеппе Джакоза и журналистка Матильда Серао. О появлении новой «звезды» заговорили после ее выступления на сцене театра «Фьорентини» в Неаполе, когда Дузе (классическая ситуация!) пришлось заменить заболевшую примадонну Джулию Гритти в спектакле «Фуршамбо». Она выступила в роли Майи, и известный театральный критик Джованни Эмануэль расчувствовался: «Эта женщина… хватает тебя за сердце и, как платочек, сжимает его». В августе 1879 года в том же театре она сыграла одну из главных ролей, Терезы, в пьесе Эмиля Золя «Тереза Ракен», провалившейся в Париже. В этом спектакле блистали две звезды – признанная прима, представительница классической школы Джачинта Педзана и юная бунтарка Дузе, с собственной трактовкой образа, которая на ближайшее десятилетие станет ее «фирменной»: нарастающее смятение героини от сознания недостижимости счастья и затем яростный взрыв.
Бурный артистический темперамент Элеоноры не способствовал прочности отношений в личной жизни. В 1879 году она познакомилась с журналистом Мартино Кафиеро – обаятельным, веселым, элегантным, – который настолько выгодно контрастировал с привычным для нее начисто лишенным романтики театральным окружением, что она не устояла... Однако, хотя Мартино и разбудил в Элеоноре женщину, его непостоянный и увлекающийся характер заставлял ее бешено ревновать. Их бурная страсть длилась недолго. Мартино покинул Элеонору беременной. Новорожденная дочка прожила неделю и умерла, а вскоре после этого умер и сам Мартино. Молодая женщина, едва не повредившаяся рассудком от этих потерь, схватилась за работу, как за последнее спасение.
На сезон 1880-1881 годов они с отцом подписали контракт с Чезаре Росси, чья постоянная «Труппа города Турина» считалась лучшим подобным коллективом в Италии. С ней Дузе объездила всю страну…
Ее почти забыли, как и остальных актеров той эпохи, когда еще не было киносъемки, и им, героям и мученикам сцены, оставалось полагаться на ненадежную людскую память. Сегодня об Элеоноре Дузе напоминают лишь нечеткие фото да звание La Divina, «божественная», которым ее наградила публика.
Дузе (по-итальянски ударение в ее фамилии падает на первый слог) была звеном традиции, которая связывала современность с далеким Средневековьем, когда родилась знаменитая комедия дель арте. Ее актеры веселили народ сценками с участием одних и тех же персонажей — Арлекина, Коломбины, Бригеллы. Их уделом была бездомность: если на холодном Севере постоянные театры появились давно (первым стал шекспировский «Глобус»), то в Италии актерские труппы вплоть до ХХ века не имели пристанища, скитаясь по городам и весям в надежде, часто напрасной, на щедрость их жителей. Искусство актеров вызывало восхищение, но профессия их считалась позорной, сродни нищенству. Именно поэтому знатный падуанский дворянин проклял своего сына Луиджи Дузе, когда тому вздумалось идти в актеры. Не слишком огорченный Луиджи отправился в Венецию — город Гоцци и Гольдони, насквозь пропитанный театром, где улицы выглядели декорациями, а любая реплика казалась произнесенной со сцены. Здесь Дузе стал капокомико, главой труппы, а венцом карьеры стала собственная маска комедии дель арте — грубоватый остряк Джакометто. Такие маски позволялись только выдающимся актерам.
Сын Луиджи, Винченцо Алессандро Дузе, не обладал талантом отца. Его уделом стали скитания по захолустью, где крестьяне расплачивались с актерами колбасой или бутылью кислого вина. Месяцы и годы он со своими актерами трясся в фургоне с истрепанными декорациями и костюмами, давно превратившимися в лохмотья. В том же фургоне Алессандро и его жена, актриса Анджелика Каппелетто, зачали маленькую Элеонору, которая появилась на свет 3 октября 1858 года в гостинице ломбардского городка Виджевано. Судьба девочки была известна наперед — те же бесконечные скитания, жара и холод, затверженные роли. Отправляясь играть, отец с матерью на весь вечер запирали малышку в каморке на постоялом дворе. Экономя керосин, они не зажигали свет, во мраке кто-то шуршал, и Элеонора с тех пор боялась Дузе в драматической роли Франчески да Римини по одноименной пьесе Габриеле Д'Аннунцио темноты, одиночества и крыс. Впервые она вышла на сцену в четыре года, играя маленькую Козетту в «Отверженных» Гюго. Чтобы девочка заплакала, кто-то из комедиантов снизу начал больно щипать ее за ноги. Так она поняла, что искусство — это боль, что актер на сцене должен не притворяться, не играть, а испытывать подлинные чувства.
Элеонора не знала, что в те же годы в ее жизнь властно вмешалась судьба. В 1860 году Гарибальди начал освобождение Италии, ставшей из конгломерата феодальных княжеств единым национальным государством. «Италия создана, теперь создадим итальянцев!» — по этому призыву писатели, художники, музыканты взялись за создание произведений, правдиво передающих жизнь народа. Появились и новые пьесы, в которых предстояло блеснуть юной Дузе. А пока ей было 12 лет и она только что сменила заболевшую мать в роли примы ее маленькой труппы. Позже она вспоминала, как с трудом приходила в себя после спектаклей: «Только что в театре я плакала, кричала, безумствовала, умирала от яда или от кинжала. И теперь в ушах у меня еще звучали чужие голоса — это звенели стихи… В душе еще жила чужая воля, от которой мне не удавалось избавиться — словно кто-то другой ходил моими ногами и жестикулировал моими руками».
Год спустя, когда они играли в Вероне, ей прямо на сцену принесли телеграмму — скончалась мать. Собрав все силы, она доиграла пьесу без единой слезинки. Дела у труппы шли все хуже, и были дни, когда обед Элеоноры ограничивался кукурузной лепешкой. Она так и осталась маленькой, худой и бледной, и лицо ее не отличалось красотой — привлекали только черные кудри и огромные трагические глаза. Когда ей исполнилось 15 лет, отцовская труппа распалась, и актриса с трудом нашла работу у венецианца Луиджи Педзана. Этот Карабас видел в актерах послушных кукол, и непокорность Дузе, ее стремление играть «как в жизни» бесило его. «Из тебя никогда не выйдет актрисы!» — кричал он ей. По иронии судьбы его сестра Джачинта, тоже известная актриса, первой поверила в актерский талант Элеоноры и взяла ее в свою труппу. Скоро звезда Дузе засияла на итальянском театральном горизонте. В газетах одна за другой появлялись восторженные рецензии: никогда е
ще зрители не видели такой нежной Офелии, такой печальной Дездемоны, такой трагической Терезы Ракен…
|
|
В 22 года Элеонора вместе с отцом вступила в труппу известного актера Чезаре Росси. Амплуа героя-любовника там делили два красавца актера — Тебальдо Кекки и Флавио Андо, начавшие нешуточную борьбу за сердце Элеоноры. Она вышла замуж за Кекки, родилась дочь Энрикетта, но вскоре Андо, с досады женившийся на другой актрисе, показался ей более привлекательным. Начался тайный роман, Кекки в ярости оставил неверную жену, а вскоре за ним последовал и Андо, оставшийся, впрочем, ее другом.
Как ни странно, эти личные драмы не особенно впечатлили Дузе — она в ту пору была занята совершенствованием своего актерского мастерства. В краткую пору замужества она увидела в Турине «Даму с камелиями» с участием великой Сары Бернар. Француженка находилась в расцвете своего таланта, и ее игра потрясла Элеонору.
«Вот та, кто заставит толпу склониться перед искусством!» — воскликнула она.
Сара зорким глазом тоже заметила в первых рядах зрительницу — «типичную итальянку с копной растрепанных черных волос, некрасивую, но с удивительно подвижным лицом». Так началось соперничество двух великих актрис — отныне Дузе старалась выбирать именно те роли, в которых блистала Бернар, а Маргарита Готье в «Даме с камелиями» стала ее визитной карточкой. Сравнивая их, разные критики приходили к одному выводу: Сара великолепна, но везде играет себя, упивается собой. Элеонора не так впечатляет, но в каждой пьесе разная, она целиком сливается со своими героинями. И если Сара упрямо отказывалась стариться, покрывая лицо густым слоем грима (говорили даже, что она красит щеки эмалью), то Элеонора до последних лет жизни не признавала ни пудры, ни румян. Зрители просто не замечали ее морщин, когда по волшебству богини сцены перед ними вдруг представала юная Джульетта.
Первые зарубежные гастроли забросили ее в далекую Южную Америку. Непривычный климат обострил мучившую Дузе с детства болезнь легких, а по возвращении ее ждал разрыв с мужем, а заодно и с капокомико Росси — «он никак не хотел понять, что я не товар, а человек». Вскоре ее любовником и покровителем стал известный поэт Арриго Бойто, друг Верди и автор либретто к его операм. Для Дузе, окончившей всего три класса школы, он стал настоящим Пигмалионом, работая над ее вкусом, заставляя учить иностранные языки и читать классику. По его почину она взялась играть Клеопатру в пьесе Шекспира, поставленной в миланском театре «Мандзони» в 1888 году. С этой пьесой, сделавшей ее знаменитой, она посетила Испанию, Францию и даже Египет.
Дузе в роли Клеопатры.
Весной 1891 года она появилась в далеком Санкт-Петербурге. Публика, не знавшая ее имени, встретила актрису настороженно, но первый же спектакль сломал лед. Восторженный прием заставил Дузе навсегда полюбить Россию. Один из спектаклей посетил молодой Чехов, написавший сестре: «Сейчас я видел итальянскую актрису Дузе в «Клеопатре». Я по-итальянски не понимаю, но она так хорошо играла, что мне казалось, что я понимаю каждое слово. Замечательная актриса! Никогда ранее не видал ничего подобного». Кстати, этот феномен отмечали и другие — Дузе играла так выразительно, что зрители понимали каждое ее слово. В Париже, где на ее спектакле присутствовал президент Фор, она извинилась за то, что говорила на чужом для публики языке. «Как, мадам, — изумился Фор, — разве вы говорили не по-французски?»
Чехов увидел в игре Дузе то же, к чему стремился сам — правду жизни, преображенную искусством. Увидел это и Станиславский, изумившийся, как эта итальянка без разработанного им метода, без долгих упражнений достигла нужного результата. Уже в конце года Дузе приехала в Россию снова, на сей раз она играла не классику, а современные пьесы — «Кукольный дом» Ибсена и «Родину» Зудермана. Норвежца Ибсена тогда узнала вся Европа, его драмы казались необычайно актуальными, его герои с сильными характерами бросали вызов обществу. Дузе влюбилась в творчество Ибсена. Прибыв с гастролями в Осло, она целый час на морозе простояла у дома драматурга, но он был болен и никого не принимал. Через неделю он умер.
Русские гастроли стали началом международного триумфа Дузе. В Берлине зрители после спектакля устроили ей получасовую овацию — самую длинную в истории «Лессингтеатра». В 1893 году актриса впервые посетила Нью-Йорк, напугавший ее, — «огромный город, полный экипажей, магазинов и навязчивой рекламы. Ни единой улыбки живого существа, ничего, на чем могли бы отдохнуть глаз и душа». Поскорее вернувшись, почти бежав из Города желтого дьявола, она возобновила свои скитания по Европе. С годами у нее накапливалось недовольство кочевой жизнью и товарищами-актерами: «Эти ничтожества подводят глаза, посыпают щеки мукой, строят рожи и думают, что показывают жизнь!» Недовольна она была и репертуаром; мало-помалу ей надоел даже Ибсен с его реализмом. «Какая разница, — восклицала она, — сколько звеньев на цепи, которой я скована? Как мне надоели все эти стулья и гардины, эти Норы и Гедды Габлер! Мне нужны Колизей и Акрополь, красота и пламя жизни!» Она мечтала «вернуться в античность, играть под открытым небом, вдали от лож и вечерних платьев, от людей, которые пришли переваривать свой ужин!»
Скоро у нее нашелся союзни
к — знаменитый писатель Габриеле Д’Аннунцио, призывавший «освободить искусство от гнета буржуазности». В Венеции он целый вечер катался с ней на гондоле и говорил, говорил… Ей казалось, что никто в жизни не понимал ее лучше. Они стали любовниками. Он обещал написать для нее пьесу, больше того, построить целый театр среди любимых ею зеленых холмов Тосканы, где она играла бы под открытым небом античные драмы. Дело было за малым — заработать денег, и Дузе согласилась отправиться в долгое турне по Америке. На сей раз публика принимала ее восторженно, особенно женщины — набравшись новых идей, актриса публично высказалась против «женского рабства», и местные суфражистки сделали ей громкую рекламу.
В Вашингтоне ее принял президент Кливленд, а Томас Эдисон записал ее игру в «Даме с камелиями» на фонограф. Увы, валик оказался испорченным, и голос Дузе погиб для потомков. Не сложились и ее отношения с кино — немой фильм «Пепел» по роману Грации Деледды остался единственным в ее карьере. Это символично — ратуя за перемены, Элеонора осталась человеком XIX века, непривычным к новой технике и боявшимся ее.
По возвращении она узнала, что Д’Аннунцио действительно написал для нее пьесу «Мертвый город» и… отдал ее Саре Бернар, пообещавшей обеспечить автору всеевропейскую известность. Ради славы писатель легко пожертвовал словом, данным возлюбленной. Не собирался он отказываться и от романов с многочисленными поклонницами. Талантливый Д’Аннунцио был очень амбициозен, самовлюблен и напыщен. Эти черты отразились и в его творчестве, недаром в современной Италии его почитают, но не читают. Быстро раскусив своего любовника, Дузе осталась с ним — ее подкупило то, что в романе «Пламя» он изобразил ее как великую актрису, страдающую от черствости любимого мужчины, но великодушно прощающую его. В 1897 году они с Д’Аннунцио открыли собственный театр, где ставились главным образом его пьесы. Непривычные зрителям постановки не имели успеха. Элеонору обвиняли в том, что она утратила естественность, что ее монологи звучат деревянно — а она всего лишь прилежно воспроизводила на сцене ходульных героинь Габриеле. Вторя ему, она восклицала: «О невежественная Италия! Когда же ты научишься ценить настоящий талант?»
Новые спектакли Дузе получили признание прежде всего за границей, где Д’Аннунцио полюбили больше, чем на родине. Ей рукоплескали русские символисты, а молодой Джеймс Джойс, видевший ее на лондонской сцене, тщетно рвался высказать ей свои восторги — актриса никого не пускала в свою гримерную. «Храм искусства должен быть свят!» — утверждала она. Однажды в Париже, когда она вышла на сцену, публика еще рассаживалась по местам, смеясь и переговариваясь. Элеонора тут же ушла и вернулась только тогда, когда в зале воцарилась тишина. И все-таки Париж, столица мирового театра, тоже склонился к ногам Дузе. Ее «Даму с камелиями» почтила присутствием Сара Бернар, за реакцией которой зорко следила не только Элеонора, но и многочисленные репортеры. В первом же акте из ее ложи донесся возглас «Браво!», но потом актриса удалилась не в силах наблюдать триумф соперницы. Сара, которая была старше на 14 лет, выходила играть до глубокой старости, точнее, выезжала в инвалидном кресле, когда ей ампутировали ногу. Она не могла без театра и пережила Дузе если не в жизни, то на сцене.
Элеонора была другой — устав от бесконечных скитаний, она не раз мечтала поселиться где-нибудь в Альпах, в тихом домике с любимым человеком. Но такого человека не было, в 45 лет одиночество, которого она так боялась, подступило вплотную. Родственники умерли, а Энрикетта, выросшая вдали от вечно занятой матери, стала совсем чужой. Д’Аннунцио все больше отдалялся от нее. Обретя наконец не без ее помощи громкую славу, он по своей привычке забыл о благодарности.
Ее терпение лопнуло, когда он отдал главную роль в новой пьесе «Дочери Йорио» молодой актрисе Ирме Граматика — ученице Дузе и, конечно же, своей любовнице. Узнав об этом, Элеонора надолго слегла, а когда поправилась, послала писателю краткую телеграмму: «Все кончено». Она разочаровалась не только в нем, но и в мужчинах вообще и сообразно вольному духу эпохи перенесла свою страсть на женщин. Вскоре она поселилась во Флоренции в одной квартире с молодой феминисткой Линой Полетти. Чтобы публика не судачила об их отношениях, Дузе надолго оставила сцену.
Она вернулась только в 1913 году, но новый подъем ее творчества был прерван Первой мировой войной. Зарубежные гастроли стали невозможны, да и в самой Италии театры опустели. По призыву правительства Дузе с другими актерами отправилась на фронт, чтобы скрасить солдатский отдых, но затея потерпела провал. На фоне окопной крови и грязи театр показался ей как никогда искусственным, бумажным. Солдат, которым ежедневно грозила смерть, не увлекали выдуманные страсти. Дузе назвала случившееся «величайшей бестактностью» и осталась на фронте — не актрисой, а медсестрой в госпитале. Теперь она играла, утешая раненых, один из которых сказал: «Когда она говорит, мне кажется, что у меня снова есть руки».
С окончанием войны Дузе переехала к дочери в Англию, не собираясь вновь выходить на сцену. Но поклонники забросали ее письмами, умоляя вернуться. И не только поклонники — молодые актеры просили помочь им советом, жалуясь на равнодушие публики, на отсутствие новых пьес. Вернувшись, она создала свою труппу из молодежи, вложив в это предприятие все свои средства. И тут жизнь снова вмешалась в ее планы — в стране произошел фашистский переворот. Режиму Муссолини были нужны не театры, а пушки, не воспитание чувств, а готовность пролить кровь за «великую Италию». Поняв, что в стране, охваченной националистическим психозом, ее планам не суждено сбыться, Дузе решилась уехать. После прощального турне, где ее встречали как королеву, актриса села на пароход и отправилась в Англию.
Из своих странствий она послала письмо Д’Аннунцио, ставшему горячим сторонником фашизма. Она не упрекала его за это, как и за все, что было между ними, просто продолжала прерванный много лет назад диалог двух творческих людей о жизни и искусстве: «Сын мой, желаю здоровья и успехов. Жить стоит, во всяком случае жить лучше, чем умереть… Я здесь, потому что у меня нет ни сил, ни желания возвращаться. Вернуться в Италию и этой же зимой, как бродячая собака, слоняться по итальянским театрам — увы, больше я так не могу».
Из Лондона она отплыла за океан. Она не была в Америке 10 лет, но за это время мир изменился, и ее воспринимали как гостью из другой эпохи. Когда она поднялась на сцену — легкая, хрупкая, в ореоле седины, — зал замер от неожиданности, а потом взорвался овацией. Там, в Нью-Йорке, Дузе встретилась с артистами МХАТа, посетила их спектакль «Братья Карамазовы». Потом долго говорила о Достоевском, вспоминала Россию и передала оставшемуся в Москве Станиславскому русский земной поклон.
Города неслись сплошной чередой — Чикаго, Сан-Франциско, Гавана, снова Сан-Франциско. В Питтсбурге шофер по ошибке привез ее в театр задолго до начала представления, и она вымокла под дождем, стоя у запертой двери. Простуженная, она отыграла пьесу Марко Прага «Закрытая дверь» от первого до последнего акта. «Одна, одна!» — такими были последние слова пьесы и последние слова, сказанные Дузе на сцене. На следующий день она слегла с пневмонией и умерла 21 апреля 1924 года, пробормотав в бреду: «Пора ехать». По завещанию ее перевезли на родину и похоронили в Азоло между тосканских холмов, которые она так любила.