• Авторизация


Жанна Атран. "СТРАНИЦЫ ИЗ ОБЩЕЙ ТЕТРАДИ" 20-05-2022 19:38 к комментариям - к полной версии - понравилось!


Начало.

01. 01. 1924

Анна Ахматова как-то сказала: «Ни один человек не может помнить всё». А я утверждаю, что это вздор. Я помню всё, помню пронзительно, без потерь, помню всех – от родственников и друзей до случайных попутчиков в поезде. Помню имена, улыбки, лица, руки, тембры голоса, слова и фразы, одежду, квартиры, мебель, поступки, запах жилья и вещей. Себя знаю с двух лет.

            Первое воспоминание. На мне коричневое тёплое пальто, фетровый капор, представляющий собой идиотскую крепость на голове, и, что хуже всего, белый крахмальный, как листовое железо, фартук, надетый на пальто и завязывающийся двумя кружевными бантами по бокам. Я чувствую себя неловко и нелепо, я не нравлюсь себе в этом наряде, я не могу в нем шевельнуться.

            Но вот меня раздели. Мама села за пианино, и всё исчезло. Ни её,  ни меня, ни комнаты: одна музыка, только музыка. Через несколько минут я попробовала повторить мелодию, сначала робко, потом смелее.

            В три года я свободно играла двумя руками и импровизировала. Повторяла то, что шло из «тарелки». Так называлось первое картонное радио, которое стало смыслом моей жизни. Каждая мелодия западала мне в душу и уже никогда не выходила оттуда. Во мне скопилось такое количество музыки, что она должна была раздавить меня.

            Все это кончилось жуткими мигренями и бессонницей, которая из детской перешла в хроническую.

            Однажды к папе пришел его друг – изобретатель, физик и пианист от Бога. Узнав, что я уже играю, он потребовал немедленного концерта.

            А я была в своем обычном качестве – стрептококковая ангина, шарф на шее, высокая температура. Мама заверещала, а папа сказал: «Ну, если ты можешь, если не трудно, на твоё усмотрение». Мне было трудно глотать, дышать, жить, а играть было легко. Всегда легко! Кроватку, в которой я проспала 11 лет, придвинули к пианино, сетку опустили… Когда я кончила, гость как будто слегка помешался. Он схватил меня, стал подбрасывать, целовать, тискать, забыв про стрептококки. Он не отдавал меня папе и так разошелся, что стал кричать: «Лёвка, ты – идиот, кого ты породил! У тебя миллион в руках, а ты ничего не знаешь. Учить её надо, скорее учить. Я сам найду ей педагога». И нашёл! Так в мою жизнь вошло мое первое и последнее счастье – музыка как профессия. < … >

 

           Керосин и питьевую воду привозили в разное время люди, которые останавливались в нашем маленьком дворе и оглушительно звонили в колокольчик. Взрослые и дети выскакивали из своих жилищ стремительно, как будто их всех сразу высыпали из одного гигантского мешка. Не дай Бог прозевать колокольчик! Тогда ты отрезан от жизни! При всех этих трудностях дети ходили в белых крахмальных платьях с оборочками, в беленьких носочках, с белыми бантами на голове. Мамы прятались в глубине. Они постоянно скоблили и охорашивали своё жилище, а папы, почти все папы, придя с работы, пачкали его окурками, железками, газетами, которых появлялось великое множество.

            Один или два раза в году мы посещали оперный театр. Меня всегда брали с собой. Дорогие мои родители! Это лучшее, что вы сделали для меня. Мне тогда было от трёх до шести лет. К такому событию готовились радостно, надевали всё самое приличное, предвкушали, что и как увидим и услышим. Все спектакли длились долго. Каждый антракт занимал полчаса. Мы брали с собой большие серьёзные бутерброды, так как на буфет, где продавались отличные бонбоньерки с шоколадом, сласти и фрукты, у нас денег не было. Мы даже научились не смотреть в ту сторону.

            Детей было много. Они всегда вели себя хорошо, не бегали, не шумели. Только однажды девочка четырёх лет устроила большой переполох в зале. Услышав нечистый звук в группе скрипок, она перегнулась через бархат ложи и изо всех сил крикнула дважды: «Фа-диез неправильно! Фа-диез неправильно!»

            Этой девочкой была я. Меня жестоко наказали – лишили книг, не разрешили выходить из комнаты. К нам тоже никто не приходил. У меня осталось от этого всего недоумение и горечь. Почему так бесновался папа, свистящим шёпотом выговаривавший мне за этот проступок? Ведь играли действительно очень фальшиво! Как примирить справедливость и приличие?

             Читать я научилась в один день, и, проскочив стремительно детские книжки, подарила сама себе Диккенса. Никто не давал мне столько доброты, трогательности, грусти, как он. Потом я открыла Пушкина. Это мой вечный источник, который всегда поворачивался новой гранью при каждом перечитывании. Как часто мы забываем о нём среди множества будничных дел, наполняющих наши дни. Как стыдно! Пушкина надо читать, когда плохо, когда хорошо. Пусть он живёт внутри. Никто другой. Он!

Мой первый экзамен

01. 01. 1928

  Моя мама пошла в парикмахерскую. Это событие, которое совершалось не чаще одного раза в пятилетку, всегда предвещало что-то хорошее. Оттуда она вернулась с прекрасно уложенными локонами, миндалевидными, нежно-розовыми ноготками. Надев красивое платье, которое она одолжила у своей сестры, и красивые туфли, которые она одолжила у папиной сестры, она предстала перед нами.

            Мы были сражены. Я ахнула, а папа надел пенсне и посмотрел на маму так, как будто видел её впервые. Дома она не баловала нас аккуратностью, ходила всегда в криво сбитом фартуке, с полотенцем на голове.

            Будучи очень яркой и красивой, не заботилась о том, чтобы эту красоту сохранить. Она мыла, чистила, скоблила наш дом и считала, что для нас она и так хороша. Но когда надо было показаться публике, вот тогда в ней просыпалась светская львица, очаровательница.

            У неё менялась походка, речь, движения. Видеть это для меня было смешно, стыдно и грустно. Мне всегда казалось, что идёт спектакль.

            Сегодня день был торжественный и радостный. Я шла на экзамен, первый экзамен по фортепиано в жизни. Я помню лёгкое, приятное своё настроение оттого, что сейчас буду играть людям. Это было любимое моё занятие. < … >

            Экзамен был чистой формальностью, так как папин друг уже договорился с учительницей, которую считал прогрессивной. Она только по одним его словам уже зачислила меня в свой класс.

            В день этого экзамена её не было в городе. Мне тогда было около шести лет. Нас собрали в маленьком уютном зале. Вот тут я испугалась не на шутку. Впервые увидела рояль. Никто не сказал мне, какой он. Длинный лаковый предмет был непонятен. Сообразив, что в хвосте ничего быть не может, я обошла его кругом, увидела свои любимые чёрно-белые клавиши, нашла ноту «до» и сразу успокоилась.

            Седая дама, которая была главной в комиссии и которую я сейчас же назвала маркизой, погрозила мне пальцем. Она действительно походила на маркизу своей пышной прической, белоснежной кружевной блузкой, сколотой чёрной агатовой брошью, и плавными повелительными жестами.

            Детей было много. Чем-то они были одинаковые. Холёные, чуть ленивые, чуть перекормленные, в шёлковых и бархатных костюмчиках, лаковых туфельках, с огромными бантами в волосах, они вызывали недоумение.

            Откуда в голодающей Одессе столько сытых, богатых детей? И только я была другая. Уже знающая бессонницу, ангины и мигрени, я задумывалась, когда они прыгали и щебетали. Я не вписывалась в стайку баловней жизни. Уже тогда и потом.

            Многие играли до меня. Они бойко отбарабанивали свои сонатины и этюды. Потом маркиза обратилась ко мне.

            — Как зовут тебя, девочка?

            Я сказала.

            — А что ты выучила?

            — Я ничего не выучила. Я играю так, по слуху.

            — По слуху? — Лицо преподавательницы слегка скривилось.

— Ну, а что ты можешь?

— Фокстрот «Жиголет» и разные другие мелодии.

— Фокстрот!? — В голосе её был ужас. — Нет, вы послушайте, фокс-трот! Слыхали что-нибудь подобное? — Она повернулась к комиссии. Все засмеялись.

— А где ты его взяла?

— Из окон слышно.

— А другие мелодии?

— Из тарелки.

— ?!

— Это у нас такое круглое радио!

— Ну, играй всё! — явно ни на что не надеясь, сказала экзаменаторша.

Я заиграла, сама того не ведая, Седьмую симфонию Бетховена. Стало очень тихо. Когда я кончила, маркиза сама подошла ко мне, окунула мою голову на тонкой шейке в свои белоснежные кружева, обняла меня своими толстыми, добрыми руками и сказала: «Передай маме, что мы тебя приняли. Пусть напишет, в какой школе ты хочешь учиться и адрес твой».

— Адрес: Пушкинская, 58, квартира 6. А учиться я буду, если можно у Марии Львовны.

— Можно, можно, майн кинд, — произнесла она очень растроганно.

Я знала эти слова. Их говорила мне моя бабушка. Это были слова нежности.

 

https://memuarist.com/ru/events/91116.htm

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Жанна Атран. "СТРАНИЦЫ ИЗ ОБЩЕЙ ТЕТРАДИ" | Томаовсянка - Дневник Тамары_Караченцевой | Лента друзей Томаовсянка / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»