[700x520]
Сытые и изрядно отдохнувшие кобылиски резво рысили по горной дороге, спускавшейся в долину извилистым путём. Позади остался чудо-уголок Иномири, даже главная гряда Ленурских гор прощалась с путешественниками. Впереди их ждала родина Шерани Магоха город Кайтас, который стоял на реке Мерат.

Выехав из-за очередного поворота, дорога пошла по кромке ущелья, спускаясь к реке. В этом месте седые воды Мерата падали вниз и образовывали водопад Ниорису, Водяные Волосы. Зрелище настолько впечатлило Альфара, что вся компания была вынуждена остановиться на привал.

Среди зелени деревьев и кустраника, густо обросших склоны приземистых гор, вниз падали струи прозрачной ледяной воды. Струи не стремились слиться в единый поток, текли каждая по отдельности, но их было так много, что все вместе они образовывали широкую ленту. Было похоже на струящуюся по воде седую шевелюру или шелковую гриву кобылиска, развевающуюся по ветру при бешеной скачке.

Чуть ниже по руслу, когда поток, уже успокоившись, тёк ровно, речную гладь снова прерывал небольшой водопадик. Здесь вода стекала с невысокой ступеньки, чтобы дальше без препятсвий докатиться до озера Лочирэ.

Из Лочирэ вытекали уже две реки: Элорной, в устье которого расположен город Трисса, самый крупный порт Тагрида после Марвинона, и Петуче, спрятавшая в своём устье город Иральд. Обе реки впадают в море Денег* на северо-востоке Тагрида.
___________________
*Море Денег — Как известно, на всей Бертерре нет хождения денежных знаков, а ведётся натуральный обмен результатами труда. Деньга в понимании жителей Бертерры — это путь, который каждый человек должен пройти за один день — день-га (га означает путь). И средства, которые ему требуются, чтобы прожить этот день с достоинством человеческим, не впадая в грех обжорства и лени.
___________________

Пока устраивали перекус, Шерани Магох, знаток этих мест и здешних сказок, рассказал друзьям легенду о том, откуда взялась эта река.

Было это или не было, никто теперь доподлинно не ведает, а только старые аррафы сказывали, что пришла однажды в эти земли лютая колдунья и стала жить с людьми в их поселении, и звали её Анори Лораза. В пустом домишке кривеньком поселилась, что на окраине стоял заброшенным.

Выйдет на перекрестье дорог и давай крутиться и вертеться в разные стороны, руками махать, да кидать слова на ветер. Волосы её цвета старого пепла вставали дыбом во весь рост, глаза на узком лице становились огромными, а рот разевался в бездонную чёрную пропасть.

Сама-то Анори Лораза была невысокой, да такая она была тощая, что казалась длинной жердью в балахоне, из-под которого торчали две палки потоньше, всунутые в стоптанные пыльные башмаки. Говорили, что она во все дела суёт свой нос, напоминающий клюв хищной птицы, чтобы знать, кому и как напакостить посильней. Говорили, что Анори Лораза ест чужое горе и слезами чужими запивает.

В небольшом поселении в этих горах жил тогда мастер Кадари, который занимался резьбой по дереву. Кому колёса для повозки поправить, а тогда были колёса ещё деревянными, это к мастеру Кадари. Кому стол или кресло резное сделать, это к нему же. Кому шкап типа шифоньер или же ганьдироп, тоже к мастеру Кадари. Любил он свою работу, и свою дочку тоже любил.

Было у мастера Кадари три жены, пять сыновей и одна дочка — Форлелиа. Красавицей была Форлелиа. Нежная кожа её светилась изнутри здоровьем, и золотым сердцем подсвечивался взгляд её серых глаз. Волосы её, белее снега на вершинах гор, тугой косой падали ниже лавки, на которой сидела милада. Стройный стан её был гибким, словно ветка ракиты — гнётся во все стороны, да упрямо выпрямляется. Вот и характер у Форлелии был такой же, как её стан, уклончивый, но упрямый. Своего всегда добивалась милада, а потому и в доме всё по-её выходило — складно да гладко.

И пришёл в их посёлок путник, что шёл горами без дела, да устал в пути. И остановился он как раз в доме мастера Кадари на ночлег. Переночевал да и остался насовсем, решив не ходить никуда дальше. Очень уж по сердцу ему оказалась красавица Форлелиа. Да и к столярному ремеслу он был пригож оказался, хоть сам-то был из портных, из меран. Совмещать стал свои занятия путник по имени мастер Мерат. Одарил всех жён Кадари обновками, а особенно красивые платья пошил для Форлелии. Щеголяла тогда красавица Форлелиа в изысканнейших нарядах, что мастер Мерат создал, и смотрели на неё все и дивились — красота-то какая по земле ходит!

И Форлелиа полюбила Мерата златоглавого. Золотого цвета были его кудри шёлковые, а когда солнце светило на его непокрытую голову, казался он местным девицам то ли богом с небес, то ли колдуном немыслимым из чужих земель.

Выйдут гулять по посёлку Мерат и Форлелиа, любуются люди на красоту двойную, дивятся, радуются. Не радостно было только Анори Лоразе, потому что захотела она для себя заполучить Мерата, в мужья себе взять, навсегда своим сделать. А что? Оба пришлые, оба из чужих мест. Неужто не найдут, о чём поговорить за столом обеденным? И так она к нему подходила и эдак, не обращает на долгоносую жердяйку златовласый мастер внимания никакого, только на свою избранницу смотрит. Да какими глазами смотрит!

Синющие глаза были у того Мерата, как вода в дальнем море, что Морем Денег зовётся. День на день не приходится, а Путь дневной пройти надобно. Путь-то по-старому га называли. А потому, как много путей люди за один день проходили, то и стали говорить деньги — значит, много дадено было на прохождение пути сего дня. Возможностей дадено было, сил, богатств, пищи и питья, да не нужны были все деньги мира Анори Лоразе — подавай ей только одного мастера Мерата, и всё тут!

Зачастила Анори Лораза в дом к мастеру Кадари. То ей стол почини, то ей стулья поднови, то кресло вырежи такое, чтоб, как у Верховного кума в куманате стоит, было. Всё ходит и ходит, да не на вещи свои смотрит, а на мастера Мерата. И подлизывается к нему, и слова-то ему сладкие говорит, словно песни поёт. Да только голос у неё скрипучий, не красивый. Вот Форлелиа скажет, словно колокольчик серебряный тихонько звенит, запоёт — ручеёк звонкий журчит. Не смотрел на Анори Лоразу мастер Мерат, а зря! Пропустил он момент, когда та в питьё ему зелья злого плеснула, да выпил он то зелье до дна-донышка!

И сотворилась с ним слепота души временная. И ушёл он к Анори Лоразе в дом жить. А Форлелиа с горя потемнела лицом, да улыбка на лице у неё завяла. Ходит по поселению будто неживая-мёртвая, от призрака только телом человеческим отличается. Люди смотрят на всё это да подлости дивятся — как мог мастер такую ошибку сделать? Как мог поменять красавицу на колдунью пришлую? Не иначе, сотворила она с ним колдовство какое. Успокаивают Форлелию, да безутешна красавица, так и льёт слёзы-жемчужинки.

Долго ли, нет ли, живут мастер Мерат с Анори Лоразой в доме у неё на окраине. Починил ей многое в доме мастер Мерат, подправил, да нет той красоты в его работе, что была раньше, нет улыбки на лице его, что сияла любовью к Форлелии. Ходит он как в воду опущенный, печалится почему-то, а вспомнить причину не может. Никого к нему не подпускает Анори Лораза, никому не даёт поговорить с ним, боится, что чары её падут тогда, и откроются очи душевные у Мерата златовласого. А тогда уйдёт он снова к красотке своей и отцу её.

Но и Анори Лораза не доглядела за любимым своим, чарами скованным, но свободным телесно. Была она тогда в горах — за корешками для снадобий ядовитых ходила в ночь, да задержалась в горах из-за лавины. Лавина-то мимо прошла, да дорогу перекрыла.

Вышел Мерат за забор Лоразиного двора, по улице пошёл, людей увидел. Не радостно было ему, но не помнил он красавицу свою белокосую, словно и не было её в жизни его. Да люди с ним заговорили, растрясли-развеяли чары колдовские. Разъярился тогда Мерат, вернулся да развалил домик колдуньи, по щепочке разбросал. Плюнул на развалины и ушёл к мастеру Кадари в ноги пасть и молить его о прощении. Может быть, ещё сможет простить его красавица Форлелиа?

Да успел Мерат к последнему вздоху красавицы — умерла она от тоски. Успела только увидеть его, улыбку ему подарить да имя прошептать губами белёсыми. А умерев человеком, стала она красивой рыбой с серебристой да золотой чешуёй. Забегали мамки, воды принесли, рыбу плавать пустили в кадушку. Да сколько в кадушке прожить может рыба-то?

С горя стал златовласый Мерат седым совсем. Взмолился тогда всем богам Мерат от сердца своего безутешного. И дрогнули горы тогда, раздвигаясь. Таги-Тагайя сказала: «Вот русло тебе — ложись!» И добавил Аниор, управитель вод земных и небесных: «Будешь ты навсегда с любимой своей вместе. Как сольётесь теперь, так и во веки веков навсегда до конца времён не расстанетесь!»

Лёг Мерат в русло, что богиня мать-земля для него сделала, плеснул на него Аниор из кувшина воды студёной, и стал Мерат рекой горной. Выпустили тогда в воды его рыбу Форлелию, чтобы неразлучны они теперь были во веки веков. А поганую Анори Лоразу Таги-Тагайя камнями засыпала, горами задвинула, схоронила её косточки, чтоб никто даже случайно не нашёл, где прах её обретается.

Рыба серебристо-золотая так и плавает в водах реки-Мерата, много стало в водах реки рыб таких — косяками ходит то вверх, то вниз по течению, до волос-водопада плавает и обратно. Видать то уже дети их, да внуки-правнуки, да потомки их на стремнине резвятся-играют.

Альфар слушал легенду и кивал, соглашаясь с расказчиком. Да, любовь предавать нельзя, это убивает обоих. И тут вдруг ёкнуло сердце. А что, если Лиссияр тоже к нему, к Альфару, нежные чувства питал, а не просто благодарность и уважение? Нет, не может такого быть! Лисс обычный нормальный парень, он не может чувствовать то же самое, что он, Карриск, развратный и похабный извращенец. Но одна разумная мысль всё же закралась Альфару в голову. Он решил, что проведает своего бывшего ученика, и сделает это сразу же, как только вернётся домой.

***
Лакса летела домой, не чувствуя под собой ног. Приехал средний брат! Приехал Шерани! Каким он стал теперь? Они не виделись уже пять лет. Когда Шерани поступил на службу к мастеру Ллаиду, Лаксе было всего четурнадцать с половиной лет. Угловатая девочка-подросток, неуклюжая и стесняющаяся своего неумения вести беседы, краснеющая при малейшем стеснении, чему способствовала тонкая кожа блондинки.

И ещё одно обстоятельство возбуждало интерес Лаксы. В письме, которое сообщало отцу о скором визите среднего сына, упоминалось, что вместе с Шером в их доме будут гостить его друг и его начальник. Виолент Ллаид… Альфар Куммит-Карриск! Сам Карриск! Какой он? Как он посмотрит на неё, Лаксу? Если Шер его друг, то может ли она понравиться самому взыскательному кавалеру Тагрида? И самому желанному… Впрочем, она его ещё ни разу не видела. Может статься, что там и смотреть-то не на что, а молва, как всегда, напридумывала легенд и сказок!

Нет, молва даже приуменьшила красоту этого мужчины. Лакса влетела в дом со стороны кухни, чтобы незаметно пробраться в свою комнату, привести себя в порядок, и уже медленно и чинно предстать перед гостями и братом. Но она увидела их раньше. Пробираясь по галерее второго этажа, чтобы попасть на женскую половину, Лакса застала торжественную часть приёма.

Кум Иллауд, и халиля Лидесса, Лавилла, мать Лаксы и младшая жена Тахилле стояли ближе к гостям. Старший из сыновей, Тувалло, специально приехавший их Триссы, где вёл дела рода, оставаясь там чаще, чем отец, стоял по другую руку от кума Иллауда и оживлённо о чем-то разговаривал с Шерани и каким-то громилой. Малыш Вилидим стеснялся гостей, поэтому старался не выходить из-за матери, но ему было интересно, поэтому он выглядывал из-за её пышной юбки и пялился на прибывших во все свои огромные глазищи. Третья жена кума Ванокка, так и оставшаяся бездетной, коротко поздоровалась, чтобы соблюсти приличие, и уже собиралась уходить, чтобы командовать на кухне, где готовили обед.

Лакса замерла и даже присела, чтобы спрятаться за балясинами галереи, но людям внизу было не до неё. А она смотрела на мужчину с чёрными, как крыло ворона, волосами и такими грустными глазами, словно в них уместилось целое море солёных слёз. Сердце милады сделало два коротких прыжка и замерло на какое-то время. Или ей так показалось, что оно замерло, но в горле у Лаксы защипало, и она не смогла сдержать слёз, глядя на этого красивого и очень грустного человека.

Понравился ли он ей? Скорее да, чем нет. Но его отчуждение от этого мира оказалось неприятным сюрпризом. Может ли она понравиться ему такому? Сможет ли она хотя бы обратить на себя его внимание? А ещё Лаксе хотелось теперь прижать Карриска к себе и утешить, поглаживая по голове и перебирая его шёлковые волосы, как это делала с ней её мать Лавилла. Лакса вспомнила, как тёплые мягкие материнские ладони касаются её волос, и ей стало легче. Слёзы перестали течь по щекам, и стало возможным продолжить путь в свою комнату. Тем более, что гости, сопровождаемые всем семейством, уже прошли в комнаты, оставив прихожую залу пустой и звонкой.

В своей комнате девушка перевела дух и совсем успокоилась. Она достала своё карманное зеркало и привела себя в порядок. Слёзы почти не оставили следов, небольшая краснота скрылась за светлой пудрой, а румянец для Лаксы был обычнвм делом. Нарядившись в атласное нежно-фиолетовое платье, оттеняющее цвет кожи и так идущее к её волосам цвета летнего солнца и колосьев пшеницы, Лакса уже собралась спуститься в гостиную, но подумала и надела на шею нить из речного жемчуга.

В гостиной ещё велись разговоры, и отец, увидев свою любимицу, представил Лаксу гостям. Шерани выступил вперёд, чтобы разглядеть сестрицу, и ахнул совершенно искренне.
[700x509]
— Какая же ты стала красивая, Лакса! — брат шагнул вперёд и сгрёб сестру в охапку и, подняв над полом, закружил в воздухе.

— А-а-а-ай! Ше-е-ер! Пусти меня!!! — улыбка и визг были как раз тем, чего и добивался хулиган Шерани.

Он поставил сестру на пол, и оба захохотали.

— Ты тоже стал совсем взрослым, Шер, — Лакса не могла налюбоваться на брата.

Она скучала по нему больше, чем по старшему. Тувалло гораздо чаще бывал дома и подолгу задерживался иногда вместе с отцом или сам по себе, когда отец уезжал в Триссу по портовым делам.

— Знакомься, Лакса. Это мастер Нисияр Магум-Гох, мой напарник и друг, — Шерани подвёл сестру к друзьям, и Нисияр вежливо поклонился прелестной миладе. — А это наш виолент мастер Альфар Ллаид. Ты про него слышала много разных глупостей, но знай, Лакса, всё, что про него говорят, выдумка недалёких досужих умов ченето. Альфар очень благородный человек! Он никогда не обманул ни одной милады.

— Приятно наконец-то познакомиться лично с такой чудесной миладой! — Нисияр перехватил инициативу. — Нам Шерани все уши прожужжал про свою младшую сестричку. Наш друг Шерани очень любит свою сестру, и я теперь вижу, что это совершенно справедливо! Милада Лакса, ты само очарование!

— Ну, Нисияр, ты так отпугнёшь нашу прелестную собеседницу, — Альфар должен был что-то сказать, хотя ему больше было бы по душе вообще уйти куда-нибудь отсюда подальше и побыть в одиночестве. — Хотя я должен согласиться с Нисияром, ты просто чудесно хороша.

Лакса застеснялась, и её щёки полыхнули ярким румянцем. И тут всех пригласили проследовать к столу.

Во время трапезы разговоры велись, как всегда, на лёгкие темы, приятные для пищеварения. Тувалло рассказывал о погоде в Триссе, о тамошних длиннохвостых кошках, которые живут в порту, охотясь на крыс и мышей, и иногда отправляются в плаванье на заходящих в порт кораблях. Кошки интересовали слушателей постольку, поскольку портовые крысы были способны истребить и ткани, которые возили в порт для отправки адресатам старшие мужчины семейства Магох.

Говорили о погоде, о том, что уже кончается лето, и осталось совсем немного до осенних холодных дождей. О сенокосе говорили, об урожае яблок, о заготовках крапивы и льна, шёлка и хлопчатника. Всё это покупали у сельских жителей, что трудились в поле, выращивая будущие изысканные ткани.

В подобных разговорах Альфар провёл ещё пару дней, а потом выпросил у Шерани кобылиска и ускакал вдоль реки куда-то, сам не зная, куда. Зато, вернувшись назад, высказал идею потанцевать, то есть устроить небольшой домашний бал. Идею восприняли на ура, особенно Нисияр, который уже сам положил глаз на сестру своего друга.

Нет, если бы Альфар проявил свой интерес к Лаксе, то горный барс Нисияр уступил бы своему виоленту без возражений. Мало ли в жизни ещё встретится красавиц, а такого друга пойди и поищи — не найдёшь. Но Карриск интересовался скакунами и прогулками верхом, игрой в тойтис с малолетним Магохом, разговорами со старшими Магохами. Он мило ухажиывал за столом за Тахилле, чем вызывал недовольство Шерани и улыбку халили Лидессы. С Ваноккой он мог проговорить целый час или два о разных тонкостях кулинарии, будто заправский кулинар или ценитель редких гастрономических изысков. Но на Лаксу Карриск словно, специально старался, не смотрел.

Сама девушка тоже почти перестала обращать внимание на грустного красавца и переключила своё внимание на жизнерадостного громилу Нисияра. Ей было приятно его внимание, ей нравились его сильные и нежные руки, в нём она чувствовала уверенность и мощь. И ещё она прекрасно ощущала, что нравится мастеру Марум-Гоху, очень нравится. Это было приятно и пробуждало её интерес к этому большому, как бер*, мужчине.
_________
*Бер — на всей Бертерре берами называли медведей. Впрочем, слово «медведь» тоже употреблялось, но реже. Считалось, что медведи — это мелкие беры, живущие близко к домам пасечников и ворующие мёд, а беры — это огромные звери из лесной чащи, могучие и мудрые, сильные и справедливые. Беры — это хозяева всей земли, но по скромности своей они не любят являть себя людям.
_________

Бал случился в тот же день. Было весело, много смеялись, шутили друг над другом, развлекались, как могли. Натанцевавшись с Нисияром, Лакса решилась сама пригласить на вальс Альфара, сидевшего весь вечер в углу и наблюдавшего за всеобщим весельем. От неожиданности Карриск даже не сразу нашёлся, что ответить.

— Мастер Альфар, мне брат рассказывал, что ты прекрасный танцор. А я не видела ещё ни одного твоего танца. Так нельзя! Вы уедете, а я так и не увижу больше никогда, как танцует виолент моего брата! — её голосок звенел так задорно, что Карриск невольно заулыбался и поднялся со своего кресла.

— Я с благодарностью принимаю твоё приглашение, если на то будет согласие твоего ковалера. Ведь я не хочу вас с Нисияром поссорить.

— Моё согласие у тебя есть! — проревел рядом появившийся друг. — Считай, что это я так ловко тебя решил расшевелить.

— И моё согласие, как брата, у тебя тоже есть, — Шерани смеялся, довольный, что друг улыбается. Ему совсем не нравился грусный Карриск, а ведь за этот год его улыбок было так мало.

Альфар повёл в танце, одним движением покорив партнёршу. Летела мелодия, летели оборки платься, кружились руки, головы, глаза смотрели в глаза партнера… Только вот видел Карриск сейчас совсем иные глаза, и танцевал он сейчас не с миладой Лаксой, а со своим воспитанником Лиссияром. Ему он улыбался, на него он смотрел нежно и страстно.

Он не видел Лаксу, и она поняла это. Чувствительная от природы, Лакса почувствовала его любовь, которую Карриск держит взаперти, не решаясь показать никому. Кого так страстно любит самый желанный жених Тагрида? Кто знает? Только вот не её. Да и не надо! У неё теперь есть Нисияр. Вот кто смотрит именно на неё и любуется ею! Вот кто ей нравится сильнее всех мужчин! Нисияр, а не Карриск, у которого в сердце торчит огненная стрела Леура и сжигает его своим пламенем.

Танец был прекрасным и сорвал апплодисменты, но повтортить его Альфар отказался. Он всё-таки покинул бальный зал и ушёл снова гулять к реке.

Лакса ему понравилась, но не как женщина, а как некое весёлое и волшебное существо. Почему-то Альфар вспомнил эльфов. Да, вот на эльфийскую прорицательницу и была похожа сестра Шерани Магоха. И как же хорошо, что есть Нисияр, и что они с этой чудесной миладой нашли друг друга! А вот ему никогда не найти своего счастья с женщиной… Что бы ни говорили ему боги и колдуны всего мира, не видел Альфар такой силы, чтобы изменить свою судьбу.

Он знал, что даже на другом краю земли никто не станет терпеть возле себя пару влюблённых друг в друга мужчин. И вообще о чём это он? Это он, Альфар, влюблён, а вот о чувствах Лиссияра можно только гадать и мечтать. Да… И у него же была невеста. Или Лисс про невесту придумал только, чтобы не ездить к хейдам? Быть может, мастер Тиен давно уже забыл своего виолента?

Мы так быстро теряем интерес к тем, кто нас облагодетельствовал. Быть благодарным всю жизнь не умеет никто. Скорее мы можем возненавидеть своих благородных помощников, но быть вечным должником слишком тяжёлая ноша для любой души.

Так помнит ли о скорбном Альфаре его избранник? И Карриск ещё долго смотрел в звёздное небо, а те раскачивались и звенели свои звёздные песни.

Наконец, Шерани и Нисияр созрели для продолжения путешествия. Их ждали в порту Триссы. Тувалло договорился, что их снова возьмут на борт и с попутным в это время года ветром домчат до самого Марвинона. По пути корабль будет заходить в гавани, где виолент будет проверять вверенную ему отрасль — как поставлено ювелирное дело, и где можно будет просто отдохнуть от качки и поразвлекаться.

Впрочем, Нисияр клятвенно заверил Лаксу Магох, которая согласилась стать его женой и халилёй, что развлекаться с другими женщинами он уже не будет до самой свадьбы. А Шерани сказал, что проследит за другом, что вызвало новый взрыв смеха у всех присутствующих, но друзья даже не улыбнулись, понимая всю серьёзность намерений Нисияра.

***
На борт речного кораблика их взял капитан Барунбай, старый морской волк, потерявший в одной из схваток с пиратами левую ногу, и слишком гордый, чтобы по его словам «переть через весь Тагрид» за эльфийским жабликовым зельем. Из-за своего увечья и взялся Барунбай за речную навигацию. На Мерате, да и на реках нет таких штормов, как в северных морях, где капитанствовал старый морской чёрт.

С Карриском Барунбай был вежлив, зато с Нисияром сразу нашёл общий язык, и они весело проводили время в капитанской каюте. Приглашали и Шерани, и Карриска, но обоих объяла прохладными крыльями меланхолия. Шер уже снова начал скучать по дому, а Альфар, как повелось после расставания с Лиссияром, привычно грустил и вздыхал. Его былой юмор и весёлый задор давно куда-то запропастились, но даже к такому рыцарю тоски и печали друзья успели привыкнуть.

Шерани с Альфаром играли в тойтис, когда в каюту без стука ввалился Нисияр.

— Скоро озеро, — коротко сказал громила, заполнив собой всё свободное пространство и одновременно словно размазавшись по предметам обстановки так, что остался воздух для дыхания.

— Ну, и что? — бесцветно спросил Шерани.

— Пересадка, вот что! Барунбай дальше ведёт другое судёнышко, побольше и покрепче.

— А нам-то что? — поддержал друга Альфар.

— Кэп сказал, что в той команде боцман любит разные байки травить, когда работой не занят. Скучно же просто так целыми днями взаперти сидеть. Так и тойтис надоест.

— А кэп не сказал, сколько времени осталось до Триссы? — Шерани выглядел словно спросонья, даже его белые волосы торчали в разные стороны, взлохмаченные руками во время раздумий над очередным ходом в игре.

— Барунбай берётся доставить нас в Триссу за два дня, если Элорной не станет шалить со своим руслом. У этой реки дурной характер и манера каждый год к осени менять фарватер. Можно запросто сесть на мель, тогда путь будет дольше. Велел нам вознести мольбы Аниору и Таги-Тагайе, чтобы вода и земля были благосклонны к кораблю.

— Помолиться — это можно, — протянул Альфар и переставил фигурку Дымного Кота на другой конец клетчатого поля. А чего же не речной деве мольбы? Почему сразу Аниору? Он вроде бы морской бог?

— Эх, ты! А вроде бы мы с тобой вместе в улевиро учились! Аниор заправляет всей водной стизией, а речная дева Форлелия всего лишь легенда! — Нисияр был доволен собой и явно слегка навеселе.

— А Барунбай щедр на угощения, — заметил Альфар, которому вдруг тоже захотелось напиться до потери пульса, забыться в хмельном мареве и хоть так отдохнуть от своих душевных терзаний.

— Ну-у-у, мы почуть-чуть! Только пригубили!

— А ты не вьюнош бледный, чтобы перед нами оправдываться. Пригубили, и на здоровье. Мы, может быть, тоже не отказались бы чуток пригубить, — поддержал Шерани.

— Ща! Ща-ща-ща, ща усё организую. Я моментом туда-назад сбегаю и принесу, — Нисияр ушёл.

Два грустных мужчины продолжили свою печальную партию в тойтис. Их больше никто не беспокоил до самого Лочирэ, а там было уже не до игры и выпивки. Нисияр на радостях «пригубил» и даже «усугубил» ещё и ещё, и его пришлось транспортировать полулёжа на кобылиске, придерживая постоянно сползающего из седла далеко не маленького и не лёгенького мужика.

Альфар объяснил Барунбаю, что их друг буквально на днях обручился с любимой миладой, и от этого стал слегка невменяемым. Ну, влюблённые! У них же вся голова больна этим чувством! Потому контроль и утрачен. Капитан кривовато улыбнулся и хмыкнул, качая головой.

— Тут не токмо чуйства, понимаш! Тут ищё-ищ и ром, вишь ли, градусом уж очень хорош! А вы же ж народец столичный, морями не хаживавший, штормами не глаженный и не термушённый, вы к рому же ж не привыкшие.

— Да, мастер Барунбай, ты прав, — не стал спорить и вдаваться в детали Альфар, в очередной раз подталкивая сползающую тушу Нисияра в седло.

Так или иначе, а пересадка прошла вполне успешно, и дальнейшее плавание не принесло никаких особенных проблем. На большом корабле они прошли до самой Триссы, но вот историй им никто так и не стал рассказывать. Боцман был не совсем здоров и предпочитал не молоть языком на потеху публике, а отлёживался в каюте, пряча свою боль от команды и пассажиров.

Порт Триссы представлял собой огромный причал, к которому подходили всё новые корабли. Пустые места заполнялись быстро, портовые грузчики работали очень слаженно, и казалось, что они вовсе не уставали. На самом деле они просто менялись друг с другом, чтобы отдохнуть, а из-за одинаковой одежды, специальной портовой формы, создавалось впечатление, что людские муравьи могут бегать без конца круглые сутки, таская мелкие грузы и управляя машинерией, перевозящей крупногабаритный и тяжёлый груз.

Распрощавшись с капитаном Барунбаем, отряд из трёх путников пересел на морское судно. Теперь это был пароход с мощными двигателями на угольном ходу. Пароход «Албирия» был назван в честь северных земель Тагрида, именующихся так из-за долгих зим с пушистым снегом. Белые зимой земли были зелёными весной и летом и жёлтыми оченью. Сейчас уже наступила осень и за бортом парохода, когда он подходил к очередному причалу, было расплёскано золото листвы. Это золото растекалось и по воде — листья плавали на поверхности, подчиняясь волнам и ветру.

Если говорить об Албирии, то это в основном приморские города, расположенные на макушке Тагрида, омываемой Северным проливом Трёх морей. Трисса была ещё городом Ленурии, а вот следующий порт по пути домой в Марвинон был Иральд. Он тоже стоял на реке, несущей свои воды из озера Лочирэ, но речка Петуче была поменьше Элорноя, и порт Иральда тоже был совсем маленьким.

Дальше «Албирия» следовала в Лионельф, город примечательный только своей архитектурой. По какой-то неведомой причине именно здесь когда-то было первое поселение эльфов. Они строили при помощи своей эльфийской магии красивые и загадочные здания, совершенно не практичные с точки зрения людей. Но люди не стали ломать старинные постройки — не понятно, но красиво, и оставили центр города таким, какой он был при прежних жителях. Кстати, куда и по какой причине ушли эльфы, история умалчивает. Может быть, сами эльфы и помнят, но людям не рассказывают. Поэтому ходят слухи, что лесные жители просто замёрзли в северном краю белых снегов.

После был такой же крошечный, но гордый порт Борольф, расположенный в небольшой бухте без названия. По-видимому, его тоже начинали строить эльфы, но эта затея у них тем более не задалась, и пришлось достраивать порт людям так, как они тогда видели свою задачу. Построили крепкий пирс, удобные тёплые склады, а сам город отдали на обустройство обычным людям. Потому и улочки там получились кривоватые, и посреди города оказались обширные сады и даже огороды.

Надо успеть за короткое северное лето вырастить достойный урожай, или призывать магов и аррафов, чтобы те сменили сезон, дабы овощи успели созреть и дать новые семена. И картины, когда везде уже лежит снег, а посреди Борольфа в саду дозревают яблоки и шарики капусты зеленеют на грядках, было делом обыденным, удивляющим только впервые попадающих в город гостей. При всей податливости времени, хоть до полного ощущения его отсутствия, волшебники никогда не любят играть с ним в игры. Пусть идёт себе и идёт, и без надобности сезоны никто не удлинняет и не укорачивает.

Борольф это вам не Эрметрис, где велисте позволено всё, что угодно! Сказала велиста, что времени там нет, значит, нет там времени. А захочет она вечное лето, значит, будет вечное лето во всём городе или в отдельном саду, например в саду у феи цветов Ирис. А Тагрид вообще любит следовать правилам, раз и навсегда установленным древними предками ныне живущих родов, и кумы на то и поставлены над родами, чтобы соблюдать законы и правила.

Путешествие вокруг Тагрида стремилось к завершению. Уже был пройден большой город Велард, стоящий в устье реки Верако, вытекающей из Даронского озера Лаингэ. Здесь Альфар попрощался со своими друзьями. Шерани и Нисияр пересели на речной пароходик, чтобы по Верако подняться в Лаингэ, переплыть озеро и по Кодеро попасть снова в Эрмегор. Надо завершить ритуал сватовства, как это было положено в благородных семьях явелов, холентов и фарентов, наметить дату свадьбы.

В гордом одиночестве Альфар Ллаид посетил порт Ий — последний порт Албирии, где напился в портовой таверне до фэлурских бедолей*, и Луг Вину, капитану «Албирии» вместе с боцманом Олес Игу пришлось тащить пассажира на борт буквально взяв того в охапку.
______________
* бедоль — мелкий демон мира Фэлур (Флора), пакостник, устраивает разные несчастные случаи, наслаждается слезами других. История про мир Фэлур поведана в одноимённом рассказе.
______________

Дальше протрезвевший и злой по этому поводу на себя и на весь мир Альфар любовался на маяк Эвиа, гордо украшающий мыс Уй. После легендарного маяка Элвы обычный маяк не произвёл на Карриска никакого впечатления. Вот если бы тут была бы какая-то загадка или история…

Пока шли от Ийя до Инаури, последнего перед Марвиноном порта, погода выдалась ясная и морозная. Ледяной северный ветер загонял всех, кто не имел срочной работы, в каюткомпанию, где было тепло и всегда можно было подкрепиться чем-нибудь горячим, но не горячительным.

Вот и теперь собрался морской народ в тепле, разомлел от горячего чая, слегка хмельной шкаррэ добавил тумана в души людей, и боцман Олес Игу начал свой рассказ.

В тавернах Албирии иногда, очень-очень редко можно встретить певицу-менестреля. Наянга, так она представляется публике, а настоящее своё имя никому ещё не сказала. Когда тонкие пальцы её перебирают струны доташа, кажется, что журчит вода в ручье и колокольцы звенят на полянке, залитой солнцем, что птицы щебечют, что мурлычет Дымный Кот и где-то рядом стоит и смотрит на всё это сама велиста, улыбаясь Наянге.

Никогда Наянга не поёт просто так, всегда только по просьбе человека. И поёт она песню только для него, другие же слова не запоминают, а только грусть или радость помнится после того, как смолкнут струны её доташа. Но для нового просящего берёт свой доташ Наянга и поёт новую песню. И всё повторяется снова — один слушает, но все помнят чувство, что приходит к ним в душу.

Поёт Наянга всего три песни, а потом просто играет или уходит, но больше в этот вечер уже не поёт никому. Намурлыкивать может мотивчики разные, но слова больше не скажет под музыку никому.

И вот однажды пошёл один матрос в таверну, чтобы перекусить и отдохнуть после плавания. Говорят, звали его Фебур. Говорят, служил на паруснике коком. Может, врут, а может, так и было, а только спела ему Наянга свою песню, и Фебур запомнил всё слово в слово. И было там пророчество, что дома его ждёт смерть неминучая от родной руки.

Не поверил Фебур Наянге. Ну, какая смерть может от родной руки грозить матросу, который в плаваниях всю жизнь проводит, да ещё в доме собственном, где семья, мать-отец, остались? Не поверил Фебур и пошёл домой.

Одно лето живёт. Спокойно всё. В плаванья ходит по морям и рекам разным, возвращается и снова уходит. Пять лет живёт. Обзавёлся тремя жёнами, пятеро детишек по дому скачут-щебечут как пичужки малые. И ничего не происходит с ним.

И в морях с ним спокойно. Знают все, если Фебур рядом на корабле, то и погода спокойной да ласковой будет, и море приветливо будет волной подгонять, куда надо, и прибыль по торговле будет.

Живёт Фебур жизнью обычной, забыл почти про песню Наянги, про смерть неминучую от родной руки под родной крышей. Заходит в таверну однажды вечером, а там снова Наянга поёт. Тряхнёт своими рыжими воловами, словно солнечным лучом плесканёт, играет, улыбнётся губами тонкими и пальчиками по струнам перебор запустит, словно ветерок шелестит, в душу радость нагоняет.

Решил Фебур просить, пусть споёт ему Наянга ещё раз. Видишь ведь, что жив Фебур, что пророчество твоё не свершилось. Ошиблась ты, Наянга, тогда, много лет назад. Пой ещё теперь другую песню! Но не стала новую песню петь Фебуру Наянга. Свела брови сурово, заострила взгляд так, что прожечь дыру в дереве можно таким взглядом, зыркнула на Фебура и только и сказала, что скоро сбудется, что уже пришла в мир та рука, что смерть принесёт Фебуру. Забрала доташ свой и ушла из таверны без прощания.

Вернулся домой Фебур в расстроенных чувствах и не трезвый. В доме тишь да гладь, дети с мамками-няньками спать ложатся, а на завтра все в парк развлечений собрались пойти, праздник себе сделать для настроения. Только младшая жена Агидэль грустно смотрит на Фебура, просит его, умоляет, чтобы не ходил он завтра в парк с детьми. Говорит, что чувствует она, будто плохое принесёт он из парка в дом. А Фебур ей рявкнул, чтобы беду не кликала, да сам спать рухнул.

А завтра, как вернулись дети с праздника, достал старший сын Фебура из кармана рогатку игрушечную, что в тире выиграл, главный приз взявши. Достал и принялся стрелять по домашним пульками из фшеното. Летят орешки, лупят по коже, больно — не больно, но забава же, игра такая.

Достал мальчонка из миски-касы очередной орешек, зарядил в рогатку, стрельнул в отца родного. Лежит Фебур мертвей мёртвого, кровью истекает. Попал в глаз сын отцу, а орешек перепутал с камушком. Пробил тот камушек глаз и через мозг прошёл, да застрял там, не вышел наружу-то.

Говорила Наянга, пела песню Фебуру, не ходил бы ты домой, не женился бы, сына не рожал. А уж если бы родил сына старшего, то домой бы к нему не возвращался бы. Смерть ждала его от сыновней руки, от родной-родрулечки ручки-лапочки.

Пела песню Наянга…

Сидел Альфар и слушал легенду, словно видел всю историю воочию. Он-то к пророчицам был внимателен, но вот эльфийке не поверил. Не мог поверить, хоть и хотел. Всем сердцем хотел!

И вот Инаури-порт. Карриск в таверне, вина андаринского заказал, пьёт потихоньку, заливает грусть-печаль свою. Входит в таверну милада. Рыжие волосы — словно пламя с головы стекает, в руках доташ. Наянга. Народ притих, сидят все молча, чавкают, порыгивают, кто сыто поесть успел, усы в вино да шкаррэ макают. Не просит никто спеть Наянгу, а она и не смотрит на людей совсем.
[420x600]
Сидит и Карриск, тихонько сидит, отчего-то даже шелохнуться боится. Незаметным бы стать! Но куда там! И тут встал один детина молодой, здоровущий, краснощёкий, просит Наянгу спеть ему. И поёт Наянга песню. Голос тихий звучит ласково, нежно-бережно слова говорит непонятные, будто на ином языке говорит. Спела песню, снова струны перебирает, ждёт следующего до песни её охочего.

И вторую песню спела Наянга, и третью. А Карриск сидит, вина в рот набрал, проглотил нервно, чуть не поперхнулся — на него Наянга сама посмотрела, будто бы обожгла взглядом чёрных глаз пламенем.

— Ты хотел просить меня, но не смог. Я тебе, Куммит-Карриск, сама спою! — громко сказала, все обернулись, все посмотрели на певицу и на Карриска, а сам виолент чуть под стол от страха не сполз.

Перебор струн и мурлыканье, подбирает мелодию Наянга. Для Карриска мелодию сплетает, слова готовит. И запела.

По дороге среди деревьев,
Среди скал, спящих лоз винограда
Ты, любимый, в любовь не веря,
Нес в груди своей лишь потерю,
Ты отдать хотел сердце зверю,
И принять свою смерть в награду.

Я онемела
и я стою без слов.
Ядом омелы
Пропитана ткань миров.

Святая вера… Слепая вера…
Не ко всем же придёт весна!
У кого-то не сдюжат нервы,
Этот кто-то не будет первый,
Полон ядом любви без меры,
Он не встанет с зарёй от сна.

Я онемела
и я стою без слов.
Ядом омелы
Пропитана ткань миров.

Мчатся ночи, истекая болью,
Водят звёзды с луной хоровод.
Время то, что прошло с тобою,
Те часы, что полны любовью,
Ввысь душа улетала раздольно,
Никогда мне никто не вернёт.

Я онемела
и я стою без слов.
Ядом омелы
Пропитана ткань миров.

Сомненья разъедают душу.
Пора уже домой, на сушу.
Ты сам себя, боюсь, укусишь!
Ты трусишь, милый мой! Ох, трусишь
Сменить такой привычный мир
На твой любви сердечной пир.

Я онемела
и я стою без слов.
Ядом омелы
Пропитана ткань миров.

А в жизни главное — любовь
Во всех малейших проявлениях!
Чтоб сердце не болело ленью,
Гони печаль из глаз оленьих!
Твержу тебе я вновь и вновь,
Ты верой замени томленье.

Я онемела
и я стою без слов.
Ядом омелы
Пропитана ткань миров.


Затихли все звуки. Только в сердце у Карриска плескалось пламя рыжих волос Наянги, горел огонь её чёрных глаз.

— Лисс… Лиссияр… Я верю, что мы будем вместе с тобой, — губы Карриска шептали слова, но никто их не мог разобрать, как и слова Наянги.

— Иди к своей любви, Альфар. Тебя давно ждут! — Наянга зачехлила доташ и натянула на изящные руки тоненькие перчатки.

Певица встала и пошла не к выхду, как все ждали, а к Карриску. Она встала перед ним, подняла его лицо за подбородок вверх и ещё раз пристально всмотрелась в его глаза, проникая в душу, в сердце, в самую глубину его существа.
[420x600]
— Да-а-а-а… Такую любовь надо беречь, а не мучить, — сказала и ушла, резко развернувшись на низеньких каблуках узких кожаных сапожек.

Альфар ещё долго сидел в таверне, потягивая вино из андаринского солнечного винограда, но оно не пьянило его больше — он и так был пьян своей любовью, своей верой, предчувствием счастья.

В себя Альфар пришёл уже на борту «Албирии». Какое будущее? Какая вера? Кому? Странной рыжей певичке? С какой стати? Из-за легенды дурацкой? Из-за созвучия с другими предсказаниями? Из-за того, что самому так хочется верить её словам, словам эльфийки, словам Хакима… А как же устои предков? Как же нерушимые законы Тагрида?

До Марвинона оставалось всего несколько дней, а там Альфар поедет в Жаккену! Он просто не может больше ждать! Он должен увидеть Лиссияра, поговорить с ним! Выяснить всё, Треклятый дьявол всех забери! Он больше не может так мучить себя.