[700x476]
Повозка катилась по лесной дороге мимо расположенных в стороне небольших поселений. Пробыв в доме Марум-Гохов почти целый круг Малой Луны, побывав на озере Лаингэ, куда вёл речной путь по водам Кодеро, виолент со своими литиргами продолжил путь. Следующим в намеченном маршруте был лес. Не просто лес, а определённый лес, заповедный лес долины реки Альба и славный город Альбиренд, расположенный как раз по пути в отличии от его брата Альбинара, который основали поближе к океану.

Лес был смешанным. Были тут и лиственные деревья, и гордые сосны тянули руки-ветки к солнцу, вырастая до небес, и пышные кустарники: лещина, боярышник и черёмуха кучерявились на опушках, а скорбная ракита склонялась к водам мелких ручейков и речушек покрупнее, которые и наполняли водой русло реки Альба.

Заповедным этот лес был из-за его уникальности — он был единственным большим лесом на территории всего Тагрида. Всем известно, что Тагрид — довольно засушливая земля, в центре которой и на южном побережье расположены пустыни, одна — Красные пески, а вторая — Белые пески. Пустыни окружены горами, наверное, чтобы хищные и упрямые пески не заполонили всю землю Тагрида. С гор спускалются реки, эти реки стекают в океан, вот и Альба, длинная река с белым песком на дне, берёт начало в Даронских горах и течёт до самого портового города Альбиэльфа, стоящего на берегу Кадымского океана и Моря Здоровья, как их разделитель.

Но это всё из уроков террографии, всем известные факты. А вот то, что было в основном известно местным лесничим, сотрудничающим с эльфийской общиной, чудом сохранившейся и в этом лесу. В этом лесу в долине реки Альба обитали жаблики*, сальные выделения околохвостовых желёз которых обладали чудесным свойством.
_______________
*жаблик — полуземноводная теплокровная птица отряда Жабликовых. Является эндемиком Тагрида, точнее долины реки Альба, нигде на территории Бертерры больше не встречается. Во взрослом состоянии жаблик — это небольшая водоплавающая птица с крохотными крыльями, силы которых едва хватает, чтобы птица могла перелетать с кочки на кочку или выпорхнуть из куста при нападении хищника. Оперение плотно прилегает к телу, а тельный пух не промокает, за счёт чего птица не испытывает переохлаждения при нырянии и длительном пребывании под водой.

Размножается жаблик путём спаривания женской особи с двумя-тремя самцами, чем обеспечивается разнообразие генетических линий и, в конечном счёте, здоровье потомства. Жаблик откладывает яйца в воду, выкапывая для этого лунку на отмели, предпочитая свежую проточную воду рек и ручьёв. Из яиц вылупляются головастики, которые первые три круга Большой Луны ведут образ жизни земноводных с последующей линькой в птицу, обрастанием перьевым покровом и замены хрящевого ротового аппарата головастика на роговой плоский клюв.

Питается жаблик насекомыми и мелкими рачками как в возрасте головастика, так и став уже полноценной птицей.

Ещё одной особенностью жаблика является способность отбрасывать свой хвост с пучком перьев, если хищник удерживает его за хвост. За два-три круга Большой Луны хвост жаблика полностью регенерирует, отличаясь только более яркой расцветкой перьев.

Интересен же жаблик не столько своей физиологией и циклом развития, сколько имеющейся у самок околохвостовой железы. Секрет этой железы представляет собой вязкую жидкость со специфическим запахом. Самим жабликам эта жидкость служит для разграничения личной территории одной самки — места кормёжки и размножения. Но было обнаружено воистину волшебное свойство этого секрета — способность восстанавливать утраченные ткани тела.
__________

С помощью этой вязкой субстанции целители могли вырастить человеку новую руку или ногу, любой орган тела, включая новые зубы. Это целебное зелье собирали сами эльфы, никому не доверяя эту работу. Шутка ли дело, надо же сначала поймать жаблика, потом уговорить его расслабиться, чтобы спокойно забрать у птицы по одной единственной капле из каждой из восьми желёзок вокруг вёрткого хвоста с причудливо змеящимися длинными зелёными с синим перьями.

Больше всех стремился попасть в этот лес Шерани Магох, и, понятное дело, не просто так. У его матушки была проблема со здоровьем. Халиля Лидесса Магох была уже не так молода, как раньше, барахлило сердце, но дело было даже не в этом — на левой руке у неё не хватало двух пальцев. Травма была простой и обычной для ткачихи. Пальцы попали в станок, обрезающий полотно.

До встречи с кумом Иллаудом Магохом Лидесса Самонн, как и все женщины в её роду, ткала холсты и тонкие ткани. Девушек обучали ткачеству с детства, чтобы позже они могли употребить свои умения на благо рода, куда вступают, выходя замуж. И ещё чтобы все знали, что труд ткача тяжёл, но прекрасен! Рождение из ниток ткани — это своего рода магия и волшебство.

Лидесса, потеряв пальцы, не могла ткать, ей с трудом давались и прочие рукоделия, зато отец давал за ней приличное приданое. А это, плюс её красота, делало Лидессу желанной невестой для любого рода.

Но, не всё было просто в жизни Лидессы. Старшая дочь из рода Самонн была обещана с самого рождения жениху — старшему сыну из рода Фихани, чтобы породниться с богатой и знатной семьёй города Кайтаса, центра Ленурии, Ленурских гор. Но сама Лидесса настояла на своём присутствии на балу невест в Кайтасе, а потом и в Марвиноне. И если в родном Кайтасе все знали о договорённости между двумя древними родами, то в Марвинон съезжались всегда женихи со всего Тагрида.

Прибыл в Марвинон и тогда ещё будущий кум рода Магох Иллауд, молодой и задорный блондин, покоривший сердце не одной милады, но до того момента не сражённый огненной стрелой Леура* и не окутанный бабочками Саены, повелительницы страстей. Лидесса старалась держать себя скромно, как и в родном Кайтасе, но Магох её всё равно увидел. Боги снова посмеялись — Иллауд и Лидесса были из одного города, их роды занимались одним делом, молодые люди знали о существовании друг друга, но в жизни никогда не виделись. И вот танец! Фейерверк страстей, огонь желаний, марево влюблённости вскружило их головы.
________
*Леур — бог стихии огня, его стрелы разжигают в людских сердцах огонь любви.
Саена — богиня страстей.
________

Иллауд уговорил отца, и тот пошёл сватать для сына старшую дочь кума Самонна. Разумный кум Самонн взял для решения этого вопроса паузу, договорился с семейством Фихани о размерах отступного и дал добро на свадьбу двух влюблённых. Если уж его дочка, его красавица, его ненаглядная кровиночка, и так страдающая из-за полученной травмы, будет счастлива в браке, то будет радость и в сердце отца. И это разумнее, чем насильно выдать дочь за нелюбимого, пусть и очень знатного человека, чтобы страдали все вокруг и, конечно, страдали сами молодые.

Шерани родился не первым, но из трёх братьев он был самым озорным и бесконечно являлся для матери источником беспокойства, зато для всей семьи — причиной для всеобщего смеха. Тувалло был старше Шерани всего на полтора лета. Мальчишки играли вместе, но из двоих сыновей Тувалло всегда знал, что он старший, преемник отца, и это обязывало его быть ответственным и за проделки Шера. Лакса родилась, когда мальчикам уже было одному двенадцать, а другому ещё десять.

Матерью Лаксы была вторая жена кума Иллауда Лавилла. Она мирно влилась в семью, не претендуя на главенство на женской половине, которое навсегда закрепилось за Лидессой. Лакса росла изнеженным цветком, но сама стала проявлять внимание к делам рода и потребовала, чтобы мать обучила её искусству ткачества. Малышка умела хорошо рисовать, и шёлковые ткани у неё стали получаться такими красивыми, что их дарили самым любимым друзьям семьи.

Шерани любил младшую сестру и желал ей счастливой судьбы. Он и хотел, чтобы она познакомилась с Нисияром и Альфаром Ллаидом, и боялся этого особенно в последнее время, потому что Карриск стал вести себя как-то странно отчуждённо. Раньше твёрдый в своих решениях, придерживающийся чётких формулировок в речах, верный данному слову, Альфар теперь временами будто бы пребывал в нездешнем мире или в ином времени.

Его взгляд становился замутнённым, а разговор иногда просто повисал, не получая продолжения. Что-то съедало виолента изнутри, и Шерани это было видно. Но Альфар не спешил делиться своими переживаниями с друзьями и помощниками. Это давало Шеру ещё больше пищи для размышлений. Предположить, как поведёт себя Карриск, когда познакомится с Лаксой, Шер теперь не мог. А вот в реакциях сестры Магох был почти уверен — не влюбиться в Альфара могла только слепая, глухая и немая девушка без рук. А ведь взять Лаксу в жёны Карриску было не дано — они были из разных бассисов. Поэтому Шер возлагал надежды на жизнерадостного громилу Нимулло и благоразумие сестрицы.

А результате всех этих треволнений внешне оба друга выглядели оба одинаково печальными и задумчивыми так, что, казалось, их волнует какая-то единая проблема или загадка.

Меньше всех Шерани скучал по своему младшему брату Вилидиму, который своим рождением отнял у него подругу — младшую жену отца, почти ровесницу Тувалло, Тахилле. Молодая мать была полностью поглощена своим материнством. Отказавшись от приглашённой кормилицы для малыша, она не могла больше играть с сыном кума в тойтис и вести разговоры на разные темы. Но по самой Тахилле Шерани очень даже скучал.

Нет, о пылкой любви Шерани к жене своего отца не было и речи — не так воспитала его мать! Скорее Тахилле была для него эталоном женственности и материнства. Именно такой он и представлял себе свою будущую избранницу. Для Тахилле он тоже хотел приобрести хоть капельку жабликового зелья, чтобы она могла бы сохранять свою красоту и молодость долгие и долгие лета.

— Что-то вы приуныли, друзья мои! — хлопнул по плечам блондина и брюнета только что проснувшийся из-за подскока повозки, наехавшей на торчащий из мостовой булыжник, Нисияр. — Нам же с эльфами скоро общаться! Значит, надо выгнать из души скорбь и печаль, иначе им будет с нами не комфортно, и вы ничего не получите, кроме звездюлей с ускорителем свободного падения.

— Ничего я не приуныл, подустал — да, ушёл в мысли — да, но не печалился! — Шерани встряхнулся и расправил плечи. — Вспомнился дом… Братья, сестричка, матушка… Лаксе теперь уже пятнадцать, скоро заневестится… Какой она стала? Я же её не видел четыре лета.

— Хорошо вам, у вас младшие есть, — Альфар не хотел рассказывать друзьям о причинах своих печалей, а избавиться от них стоило, но с языка помимо воли слетело именно то, что было в сердце, — а у меня никого. Был ученик, и тот подрос и стал мастером…

— Ты привязался к мальчишке, как к родному братишке, — улыбнулся Нисияр. — Лисс — хороший мальчик, простите, уже молодой мастер. Хороший и талантливый, добрый и искренний. Мне он тоже понравился, но тосковать…

— Вот и я об этом! У вас есть младшие братья, а у Шера есть даже сестрёнка…

— Вот кум Ллаид женится ещё на одной красавице, и будет у тебя младший братик, а может быть ещё и парочка сестёр в придачу! — Шерани улыбнулся, увидев некое подобие ужаса на лице Альфара.

— Упаси его Гарон Трисвятый! — Карриск закатил глаза к небу. — Нас и так много, есть кому род продолжить.

Мелодия летела ввысь, тонко звеня, подхваченная лёгким ветерком. Воздух наполнялся хрустальным трепетом синих колокольцев, сменявшимся счастливыми трелями сказочных птиц, шёпотом луговой травы, вздохами ночных туманов, растаявших утром. Резвый ручеёк вплетал свой бойкий голосок, журча незатейливый мотив, и его голосу вторила листва в кронах деревьев.

Эльф пел песню на своём наречии, и Альфар не понимая смысла, отдался во власть мелодии и благозвучию чужого языка. В его душе рождался огонь, грел его, сжигал, потом гас из-за хлынувшего внезапно дождя, вслед за дождём в сердце Альфара родилась радуга, и несмелые лучи звезды Осмиры расцветили поляну сверканием бриллиантов капель дождя на зелени листьев и травы.

Белокосый Эйлинар в последний раз тронул тонкими пальцами струны доташа и дал отзвенеть завершающей ноте прежде, чем накрыть струны ладонью в знак того, что завершил свою песню.

— И как тебе нравится в нашем лесу? — спросил он у задумчиво молчащего Альфара.

— М-м-м… А? Да! Очень нравится! — Карриск очнулся и смутился, что его застали в таком лирическом настроении. Он не привык выставлять напоказ все свои чувства, особенно скрывал, насколько он чувствителен к красоте в любых её проявлениях. Впрочем, они здесь были вдвоём, и песня звучала именно для гостя.

— Ты так внимательно слушал…

— Я не понимаю вашего языка, но он так красиво звучит. Хочется узнать, о чём ты пел.

— Здесь говорится о любви, — улыбнулся Эйлинар, — мы всегда поём о любви, даже если поём о смерти.

— Ох… Иногда я жду её прихода, как избавления от страдания, — красивое лицо исказила гримаса муки, и Альфар отвернулся, но эльф всё равно успел увидеть.

— Ты влюблён, — это не было вопросом.

— Нет! Нет!!! — теперь на лице Карриска был уже ужас, а не просто страдание. — Нет, я не влюблён! Я, скорее всего, болен!

— Успокойся, в твоём чувстве нет ничего страшного, — белокосый с сочувствием посмотрел на собеседника и с размаху ударил по струнам, вызывая к жизни бурю эмоций и выпуская на волю этот смерч, запел.

Я влюбился с размаху в князя моей весны,
И мне снятся теперь дикие, вещие сны.
А тропа, вновь и вновь по которой шагает он,
Пролегает в душе через ужас смены времён!
Аж мурашки…
Вот до дрожи!
Как с размашки
Да по роже…
Наглой роже
И клыкастой…
А по коже —
Струи красной…


Слова прорезали воздух и кромсали на куски душу человека. Солнце скрылось, и под деревьями сгустилась мгла. Перестали петь птицы и стрекотать кузнечики, а цветы поспешили закрыть свои лепестки.

То снегопад, то жара, и вдруг сразу лёд.
Сердце в клочья кошмар тот же час порвёт.
Не судьба нам двоим здесь найти приют —
Здесь таких, как мы, к себе не зовут, но бьют.
Аж мурашки…
Вот до дрожи!
Как с размашки
Да по роже…
Наглой роже
И клыкастой…
А по коже —
Струи красной…


Эйлинар недобро прищурил глаза, и они стали казаться совсем тёмными. Черты его миловидного лица заострились и теперь были по-звериному неприятными. А голос стенал, и страдание, затаившееся в душе Альфара, вскрылось, как нарыв, вытекая горячими и горькими слезами. Плечи Карриска вздрагивали, он закрыл лицо руками и старался не издавать звуков, но всхлипывания всё равно прорывались сквозь ставшие мокрыми ладони.

Разлетелось над городом с карканьем вороньё.
А мне слышится: он не твой — и тут всё не твоё!
Отпусти-прости, оттолкни, и пускай он уйдёт!
Без тебя свою жизнь и любовь он скорей найдёт.
Аж мурашки…
Вот до дрожи!
Как с размашки
Да по роже…
Наглой роже
И клыкастой…
А по коже —
Струи красной…

Умирай от своей любви, но подальше отсюда будь!
И совсем забудь, как в весенний край пролегает путь!
Князь весны, заводной, шумный и златовласый Лель
Навсегда растворён в крови зелёных своих аллей.
Аж мурашки…
Вот до дрожи!
Как с размашки
Да по роже…
Наглой роже
И клыкастой…
А по коже —
Струи красной…

С последним аккордом перестали течь и слёзы. Альфар ещё раз судорожно вздохнул и достал платок, чтобы вытереть лицо. Эйлинар отложил инструмент на траву, на которой они сидели. Солнце светило как прежде, птицы и насекомые занимались своими привычными делами, цветы приветливо качали разноцветными весёлыми головками.

— Полегчало? — заботливо осведомился белокосый, заплетая пряди волос, которые расплелись, пока он пел песню, раскачивая головой в такт мелодии.

— Да-а-а… — выдохнул Альфар. — Как ты подбираешь слова к моей душе? Как это у тебя получается?

— Я не читаю в тебе, как в книге, но тоже кое-что вижу. Не зря с тобой пошёл я, а с твоими друзьями Ларданир. Он наиболее деловой из всех нас, поэтому вопросы твоих спутников решает он, а я лучше разбираюсь в людских душах, чувствах, и я с тобой. Я тебе был больше нужен. Но теперь ты готов разговаривать о своей любви и о своей боли с нашей волшебницей.

— Ты познакомишь меня с миладой Энэль? Я даже не мечтал, что увижу самую знаменитую предсказательницу Тагрида!

— Ну, не сгущай краски, человек! С твоей точки зрения она великая гадалка, чьи предсказания сбываются всегда, а с нашей она всего лишь направляет человека наиболее вероятным путём. В одном ты прав — она видит все пути сразу и помогает выбрать. А решение принимаешь ты сам.

— А когда?..

— Сейчас. Идём! — Эйлинар встал, взял за руку Карриска и потянул, помогая подняться. И они пошли по едва заметной среди высокой травы тропинке куда-то в чащу леса.

Шли они довольно долго. Тропинка несколько раз сворачивала, чтобы обойти густые заросли, от неё отходили побочные тропки. Встречались и перекинутые через широкие ручьи деревья, но не срубленные, а валежник — хоть и крепкие ещё, но уже умершие деревья. После очередного поворота тропинки деревья вдруг расступились в стороны, и взору пришедших открылась просторная солнечная поляна, посреди которой стоял белоснежный дом. Не дворец, скорее сказочный замок, и было не понятно, из чего его сделал неведомый строитель. Больше всего стены дома походили на фарфоровую кружку, они были такие же тонкие и на вид очень хрупкие.
[700x437]
За прозрачной, будто подёрнутой инеем, дверью располагался пустой и звонкий холл. Каждый шаг по блестящему полу отдавался эхом от белых стен и потолка, многократно умножаясь. Альфар невольно постарался ступать тише и аккуратнее ставить ноги. Шагов же Эйлинара почти не было слышно, эльфы ходят бесшумно.
Вверх из вестибюля вела узкая и крутая лестница, такая же белая, сверкающая чистотой и свежестью, и будто бы невесомая. Прежде, чем ступить на неё, Альфар попробовал ногой на прочность — выдержит ли?

— Наступай смело! — улыбнулся белокосый эльф. — Это только с виду всё хрупкое, а на самом деле прочнее металла. Это армированное аморфное стекло. Есть на Бертерре место, где земля отдаёт свою кровь эльфам. Сначала она чёрная и жидкая, потом мы её расслаиваем и разделяем на части. Вот одной из частей этой крови и является этот строительный материал. Мы формируем его по нашей задумке, когда он ещё горячий и мягкий, а потом это стекло охлаждается и затвердевает, приобретая прочность.

— Странно. Я о таком даже не слышал никогда, — усомнился Карриск.

— Мы не любим распространяться о таких вещах. Ты первый и единственный, кому я рассказываю про земную кровь. Остальные, кого я привожу к Энэль, просто глазеют с открытыми ртами.

— А придти к ней может любой?

— Нет, конечно! — улыбка Эйлинара стала широкой, и стало видно его ровные жемчужно-белые зубы. — Она сама говорит, кого примет, а кого нет. Как она видит, откуда знает, кто к ней идёт, я не знаю, даже не спрашивай.

— Одно слово — провидица.

— Да. Именно так. Но мы пришли. Вот дверь, за которую ты пойдёшь один. Или не пойдёшь.

— Спасибо, Эйлинар! Только обратно я без тебя не доберусь.

— Я буду ждать внизу, в чайной комнате. Как раз заварю цветочный чай. Ты такого ещё не пил, а Энэль его очень любит, и мне он нравится, — эльф сделал шаг назад от двери. — Всё, я ушёл, а ты решай!

Белокосый быстро развернулся и сбежал по лестнице вниз.

Оставшись в одиночестве, Альфар ещё с минуту рассматривал затейливый узор на двери прежде, чем робко постучать в неё. Вместо ответа дверь сама открылась, пропуская гостя внутрь.

— Заходи, мастер Альфар Ллаид, Куммит-Карриск, гроза и любовь всех девушек Тагрида!

В роскошном кресле около окна сидела молодая и сказочно красивая девушка. Чуть раскосые чёрные глаза смотрели с лёгкой усмешкой и любопытством, а белые локоны лёгких волос струились и плескались вокруг лица, словно диковинная пена. Она и её дом были как будто роднёй — девушка была такая же тоненькая и хрупкая. Её белая кожа тоже напоминала фарфор, и казалось, что она изнутри определённо светится, такой яркой была Энель.

— Приветствую тебя, прекрасная Энэль! — произнёс заготовленную фразу гость.

— И я тебя приветствую! Давай сразу договоримся — я про тебя знаю всё и ещё немного больше, поэтому стесняться меня глупо. И ещё… Я тоже живая. Я ем, сплю, у моего тела есть определённые нужды, которые я удовлетворяю так же, как и все люди. И не надо делать из меня богиню! Мне до них очень далеко, да и не надо. Поэтому выброси из головы «прекрасную» и оставь просто Энэль.

— Хорошо, Энэль… — всё ещё не пришедший в себя, Карриск робко улыбнулся, глядя, как чёрные глаза эльфийки возмущённо мечут молнии.

— Вот. Уже лучше, — и прорицательница повозилась в кресле, удобнее устраиваясь, поджав под себя одну ногу. — Ну, давай! Рассказывай!

— Ты же про меня всё знаешь?!

— А ты расскажи, что ты сам знаешь про себя. И сформулируй вопрос, который хочешь мне задать. Что ты хочешь узнать?

— Что мне делать? — выпалил Карриск и повинно опустил голову.

— С чем делать?

— С моей страстью! Если ты всё про меня знаешь, то не мучай меня! Мне и так плохо!

— А на мой взгляд любовь — это благо.

— А почему тогда мне так больно, что я не могу дышать?

— А потому, что ты боишься своей любви!

— А как мне не бояться её? Как? Вот скажи мне! Ты всё знаешь! Всё? Ну, так дай мне совет!

— Не понимаю, чего тут страшного?

— Он мужчина, он из меран, а я явелл, и я, как это ни странно, тоже мужчина! — Альфар выпалил свою тираду и отвернулся. Повисла долгая пауза. Карриск боялся повернуться и посмотреть на эльфийку, а она не издавала ни звука и даже, похоже, перестала дышать.

В груди Альфара сердце скакало как загнанный кобылиск, то останавливаясь, то спотыкаясь, в горле стоял ком из застрявших там слёз, дыхание прерывалось спазмами, а в глазах постепенно темнело.

— Очнись, мастер Альфар, — голос Энэль доносился откуда-то издалека.

Она положила узкую руку ему на грудь, и стало легче дышать. Постепенно успокоилось и сердце.

— Ты слишком эмоционален, друг мой. Успокой свой разум, перестань себя терзать по пустым поводам. Тебя никто не заставляет сожительствовать с ним физически. Речь о твоих чувствах, о любви. Всего лишь о любви, — она уселась обратно в своё кресло, подогнув под себя уже обе ноги.

— Расскажи мне теперь, Альфар, про этот перстень с зелёным камнем.

— Его сделал мой любимый человек. Я назвал этот перстень «Песня бури». Из-за него я и познакомился с этим мальчиком. Три года он жил у меня со своей матерью, три года он обучался ювелирному мастерству в моём доме. Три года я был счастлив… Я мог видеть его, я обучал его танцам, фехтованию и верховой езде. Мы играли в тойтис, смеялись… Я смотрел в его глаза, и они мне улыбались.

— Ты уверен в своих словах?

— А почему я должен быть в них не уверен? Это был самый счастливый кусок моей жизни! Это было! Я не придумываю! Ты же знаешь всё! Почему ты сомневаешься в моих словах?

— Я не сомневаюсь в твоих словах, Альфар. Мне надо знать, не сомневаешься ли ты в них сам.

— Я болен? Да? Энэль, скажи, я неизлечимо болен? Я сумасшедший?

— Нет. Не болен и не сошёл с ума. Запутался. Да, это самое верное слово.

— И что мне делать?

— Поговорить с ним… С тем, кто сделал этот перстень. «Песня бури»… Мда-а-а… Как назвал, так и получилось. Столько переживаний! Целая буря!

— И что я ему скажу? Я приду к молодому мужчине и спрошу, не желает ли он разделить мою постель, дом, жизнь? Так я мог бы сказать только девушке, которую хотел бы взять в жёны… Но он…

— Ты можешь ничего не делать и никуда не ходить, никого ни о чём не спрашивать! Оставь всё, как есть, и живи с этим. Любовью, даже безответной, можно наслаждаться! Любовь — это дар свыше! Только не алчное желание обладать, во что бы то ни стало — это не любовь! А любовь — это желание обнять и согреть, защитить и отпустить на свободу, принять таким, какой есть, и того человека, и себя. И себя! Слышишь? Себя тоже надо принять и любить!

— Что же мне выбрать? Что ты посоветуешь? Ты же видишь всё наперёд.

— Я-то вижу, но только ты сам делаешь выбор. Когда я озвучу твой выбор, он вступит в силу и сбудется неотвратимо. Я не гадалка, я Про-Рицательница! Я изрекаю Слово! И оно воплощается в жизнь. Но у меня нет права выбрать за тебя.

— Я хочу быть с ним! — закричал Альфар, не узнавая свой голос. — Хочу быть с ним!

— С кем? Скажи! С мастером, который сделал этот перстень? Да?

— Да! Да! Да!!! С мастером, который сделал мой перстень «Песня бури»! Я люблю его всем сердцем! Я готов любить его без обладания. Просто быть рядом… Просто видеть… Смотреть в его глаза, выезжать на верховые прогулки, иногда фехтовать… Играть в тойтис… — Карриск, обычно насмешливый и ехидный Карриск был готов в который раз сегодня снова расплакаться.

— Да будет так! Альфар Ллаид по прозвищу Куммит-Карриск, ты будешь вместе с мастером, который сделал перстень «Песня бури». Ты разделишь с этим человеком свой кров, свою жизнь и свою постель. И этот человек будет счастлив с тобой. И будет у вас любовь огромная и прекрасная, как мир! Слово моё крепкое! Так и будет! Так и есть всегда!

Альфар сидел рядом с креслом на пушистом белоснежном ковре, его голова лежала на худеньких коленках Энэль, а её тонкие пальчики перебирали смоляные кудри Карриска. На то, чтобы подняться и куда-то идти, сил у него не осталось. Он получил своё пророчество. Такое желанное, такое… неисполнимое. Не то, чтобы он не верил эльфийке, нет, он верил, что она сделала всё, что могла, но… Разве может сбыться такое пророчество? В Тагриде? В это Альфар по-прежнему не верил, но ему почему-то полегчало. Он поделился своим горем, своей тайной. Ему больше не нужно в одиночку носить всё в себе.

Цветочный чай придал сил и разлил по венам удовольствие, и обратный путь показался Карриску намного короче.

А дальше была новая дорога, потом ещё одна и ещё… Посёлки сменялись маленькими городишками, ночёвки в трактирах сменялись ночёвками в повозке, мелькали люди, лица…

***
— Ха-ха-ха! Карриск, не будь тюхой! Смотри, как на тебя глядит вон та ципочка с розовым бантом на поясе! — Нисияр был уже изрядно пьян, на коленях у него сидели две аппетитные хейды, готовые дарить любовные ласки за простое доброе слово, благо еды им всегда давали в волю, да и вещи на Бертерре всегда можно было взять у мастеров в их лавках или на рынке. — Кар-р-р-р-риск! Ты зр-р-ря теряешься! Так ты рискуешь остаться в одиночестве на ночь!
[624x433]
— Да, ты зря медлишь! — подмурлыкнул другу Шерани, пощипывая губами нежную кожу такой же, как он, беловолосой девушки, обнимавшей его. — Всех достойных хейд скоро разберут, и тебе останется самая страшная и глупая.

— У меня нет настроения сегодня быть с хейдами, — мрачно смакуя из бокала алый напиток, проворчал Альфар.

Андаринское вино могло быть и белым, и красным, и сухим, и сладким, но любое андаринское вино знатно ударяло в голову и делало походку неустойчивой. На Альфара красное сухое андаринское действовало пагубно, подтверждая своё название «Букет моих печалей». И он был печален и зол. Зол на себя за свою дурацкую любовь, от которой не было никакого спасения, на эльфийку Энэль за её дурацкое пророчество, которому никогда не сбыться, на Гоха и Магоха за их бесшабашное веселье, на всех хейд вместе взятых, потому что ни одна не напоминала ему Лиссияра, на самого Лиссияра за то, что он появился в его, Альфара, жизни и стал его наваждением и мукой.

Внезапно взгляд Карриска зацепил стройную фигурку темноволосой девушки. Та скромно стояла неподалёку от барной стойки, не смея подойти и заказать себе напиток. Хейды у барной стойки, посматривая в её сторону, кривили губы и снисходительно фыркали, гордо осматривая свои выпуклые прелести. А эта милада? хейда? была такой тонкой и хрупкой, какими бывают только очень молодые люди, ещё не столкнувшиеся с грубым физическим трудом и не повзрослевшие на работе, помогая старшим.

Всей своей душой Карриск потянулся к ней — она напомнила ему Лисса, любимого мальчика, недоступного, несбыточного. Но эта крошка могла бы заменить его хоть на одну ночь!

— Скажи мне, дева красоты! — Карриск дёрнул за руку блондинку, уже оседлавшую Магоха. — Скажи мне, вон та крошка, что так робка и невинна, тоже ваша? Тоже хейда?

— Мастер мой ненаглядный! Я сама могу ласкать вас двоих! Правда, милый Шер? А? — блондинка посмотрела в глаза Магоху, и тот пьяно кивнул в ответ. — Не бери её! Она ещё молода, ничего не умеет. А ещё она глупа и своенравна — не умеет и учиться не хочет! Но она тоже хейда, мой мастер.
[600x400]
Карриск, не дослушивая тираду, встал и, покачиваясь, направился к барной стойке.

— Бокал «Печалей»!

Бармен был свободен и поспешил обслужить подошедшего.

— Пожалуйста, мастер! У нас сегодня привезли молодое вино, ещё незрелое, но аромат, скажу я тебе, ошалелый! Налить?

— Нет. Скажи мне лучше, как зовут вон ту хейду?

— Какую? Это ты про Кукуцаплю что ли?

— Как её имя? Мне прозвище ни к чему.

— А… Да, Треклятый её помнит! Эй, хейдочки мои золотые, как зовут Кукуцаплю? Тут мастер спрашивает, а я не помню…

— А нам что, надо помнить?

— Да, Кукуцаплей её и зовут! — пьяный выкрик грудастой девицы показался Альфару особенно мерзким, но ударить хейду он не мог, только сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу ладоней, рассадив её почти до крови.

— Не знаешь, так помалкивай, шалава!

— Это ты кого шалавой назвал? — пьяная хейда встала было, но покачнулась и забралась обратно на свой стул, крепко держась за стойку бара.

Альфар не расслышал её вопроса или сделал вид, он уже развернулся и шёл к печальной девушке.

— Ты давно стала хейдой?

— Я? … Я… Нет, мастер, всего второй круг Малой Луны. Я тут новенькая, поэтому меня не знают.

— Знают. Они называют тебя…

— Я знаю! Кукуцаплей. Это из-за моего длинного тела, из-за того, что я тощая. Но что мне осталось делать? Я совсем не знаю, куда мне податься!

— Как тебя зовут?

— Утэлинда, Ута…

— Хорошо, Ута. Теперь я тебя официально приглашаю провести со мной эту ночь, — Альфар сказал это настолько громко, что услышавшие сами замолчали, и в баре стало почти тихо. — Я выбрал для себя подругу на сегодня — это Утэлинда!
[606x439]
Вокруг зашумели ещё громче, чем раньше, но больше никто не набрался смелости выкрикнуть ни одного оскорбления в адрес Уты. Выбор мастера — закон. Мастер всегда рангом выше, чем хейда. Хейды почти все из ченето, а мастером мужчина может называться, только начиная с чесори и выше.

Друзья не обратили внимания ни на покинувшего их Альфара, ни на его выбор. Они были заняты своими переживаниями. Гох и Магох уже настолько вошли в раж, что готовы были воплотить в жизнь все свои стремления прямо в общем зале, но их хейды знали своё дело и тянули их в свои конуры, или, как они сами величаво называли эти крошечные комнатки для уединения, в свои покои.

— Пойдём ко мне, мастер…

— Меня зовут Карриск, — почему он представился не именем, а прозвищем, Альфар и сам не понял, но менять ничего не захотел.

— Мастер Карриск… Я и вправду неумеха, прости меня сразу, но я сделаю всё, если ты мне скажешь, что делать!

В её голосе звучало столько решимости, что Альфар невольно зауважал эту молодую хейду.

— Хорошо, я подскажу тебе, что делать, — и он улыбнулся, понимая, что проведёт незабываемую ночь, захватывая с собой в её клетушку ещё четыре бутыли «Печалей».

Утро принесло с собой прохладу с реки. Чиконн катил свои желтоватые воды с гор через Андаринскую долину, и на его берегах люди, возделывающие виноградную лозу в низинах и на склонах, выстроили свой город. Андарин был невысоким — строений выше трёх-четырёх этажей в нём никогда не строили. Разноцветные домики были такими же красивыми и вкусными, как и вино, известное на всю Бертерру. Его отправляли кораблями на все континенты, а долина рождала ещё и ещё. Виноградники забрались уже почти на все склоны предгорий Даронских гор.

Здесь дули ветры. Они были взрослыми и сильными. Крепкие ветры несли свежесть с вершин гор и с побережья моря. Здесь, над Андаринской долиной, они сталкивались и на время успокаивались. У них именно тут рождались дети — крошечные лёгкие ветерки, маленькие смерчики, не крупнее маленькой собачки, если её поставить на задние лапы. Смерчики и ветерки резвились и шалили в долине, но особенно они любили город с его дворами и подворотнями, закоулками и тупиками, где так уютно было покрутиться в волю, поднимая вверх и бросая во все стороны песок и мелкий мусор, неизбежно сопутствующий человеку в его поселениях.

Над Чиконном ветерки черпали в себя влагу, становясь прохладнее и медленнее, но так было удобнее облизывать щёки и носы зевак, рассматривающих Андарин со смотровой площадки на высоком правом берегу Чиконна.

Альфар потащил с собой Уту, чтобы и она порадовалась вместе с ним. Он любовался горбатыми крышами, разноцветными особничками, живописными мостами через реку, а хейда была задумчива и старалась как-то отстраниться от своего спутника. Налюбовавшись видами на город и на долину, Альфар потянул Уту за руку, чтобы идти в какую-нибудь едальню, но та высвободила руку.

— Что с тобой, девочка моя? Ты сегодня меня уже не любишь? А вчера ты была сама прелесть! — Карриск никак не мог понять произошедшие в хейде перемены, не видел причин.

— Люблю, мастер Карриск, — её голос был тих, она вообще сегодня с самого утра была слишком тихой, хотя вчера перед сном весело смеялась его шуткам.

— Так в чём же дело? Что с тобой произошло? Ты сама не своя.

— Ничего, мастер Карриск! — ей хотелось кричать, но она не могла себе такого позволить.

Хейда, нанятая на несколько дней, это было огромное продвижение в среде таких же хейд, но имеющих по паре клиентов за вечер. И Утэлинда молчала или сдержанно говорила обычные слова, которых требовала ситуация.

— Если ничего не произошло, то почему ты так тиха и бесчувственна? Почему ты отталкиваешь меня? Я не понимаю ничего. Объясни мне, я требую!

— Мастер Карриск, ты тогда прогонишь меня, и я снова останусь без дела! А я не могу! Не могу оставаться без дела! Меня перестанут пускать в бар! — крик прервался так же внезапно, как и возник, и Утэлинда добавила едва слышно, — И мне придётся снова стать попрошайкой…

— Я тебе обещаю, что не прогоню тебя, что бы ты ни сказала. Даю слово Ллаида.

— Ахххх… — округлившиеся и ставшие огромными глаза Уты смотрели на него с неподдельным удивлением, в них можно было даже увидеть долю ужаса. — Ты Альфар Ллаид! Ты Тот Самый Куммит-Карриск! Трисвятый Гарон, какая же дура!!!

Она попыталась встать перед Альфаром на колени, чтобы просить прощения, что не узнала его.

— Прекрати, девочка! Милады себя так не ведут!

— Я ченето, я не милада! Ченето так себя ведут, если провинились! Прости меня, мастер Ллаид! Прости!

— Да встань же ты! — и он с силой вздёрнул её с колен и поставил рядом. — Говори же, что такое произошло?

— Ты называл меня чужим именем… И оно было мужским. Прости… — и она постаралась спрятать лицо, закрыв его руками, но Карриск разнял её руки и поднял её лицо вверх, держа за подбородок.

Ута стояла, отдавшись в руки сильного человека, но трясясь от страха и, что есть мочи, зажмурив глаза. Было невозможно увидеть его взгляд после того, что она сказала, после такого оскорбления мастер мог запросто убить ченето, пусть даже и хейду.

Жизнь и Смерть взялись за руки и боролись у кого рука сильнее. Смерть улыбался, Лут вообще был смешлив, когда был не на работе, а Виора на полном серьёзе хотела победить бледного собрата. Ещё немного покуражившись, Лут сдался и расслабил руку, Виора с торжествующим выкриком опрокинула локоть Смерти на стол. И вот уже оба улыбаются и, обнявшись как влюблённые, уходят, растворяясь вдали.

— Как я тебя называл? — теперь его голос был тихим и каким-то омертвевшим.

— Лисс, Лиссияр…

— Забудь это имя. Его нет больше. Его никогда со мной и не было. Только в мечтах, глупых мечтах! — Карриск сжал зубы и цедил каждое слово, но не выдержал и сорвался на крик. — Его никогда больше не будет!

— Хорошо. Как скажет мастер. Я не знаю никакого имени. Мастер Карриск, я люблю тебя! Пойдём ко мне снова! Я буду утешать тебя, как ты мне скажешь!

— Ута, прости… — только и смог выдавить из себя несчастный.

Значит, ночевать в объятиях хейд и расслабляться с вином — это всё в прошлом. Значит, хейды и вино теперь только в меру, чтобы не терять голову, чтобы не назвать снова кого-нибудь этим именем.

Какую глупость сказала эльфийка! Или это и было воплощение её предсказания? А вдруг она провидела именно эту ночь? Карриск закусил губу, чтобы не закричать. Он же поверил этой белобрысой чародейке! А вот как всё обернулось… И счастье-то было, ночью он был счастлив, сжимая в объятиях тоненькое тело, прячась лицом в её чёрных полосах, называя её именем, которым никого нельзя больше называть. И всё? Всё? А как дальше жить? И зачем?

После плотного обеда и утешений Уты Альфар снова почувствовал себя больше живым, чем умирающим от тоски. Он и в эту ночь уснул в её объятиях, уже не боясь обмолвиться и назвать её именем своего любимого мальчика. Он так бы и остался с ней навсегда, но дела, друзья, семья… Жизнь всё-таки продолжается. Надо вставать и идти вперёд. И только андаринское вино «Букет моих печалей» навсегда стало любимым напитком Карриска, напоминая о тех ночах, которые он провёл с такой теперь далёкой Утэлиндой, хейдой из города Андарин.