[700x513]
День был замечательный. Всё время было солнечно, и сад успел прогреться до самой земли в густой траве, которую никто не косил с тех пор, как родители Лианы уехали. Ступая босыми ногами по шелковистому изумрудному ковру, художница чувствовала приятную сухую прохладу. А ведь ещё совсем недавно, буквально вчера лил дождь, и казалось, что хляби небесные промочили почву до самых последних корней вековых деревьев. Да и сегодня с утра небо всё ещё хмурилось. Но стоило Лиане вынести на улицу свой мольберт и начать класть на полотно первые мазки краски, как тучки расползлись в стороны, будто бы раздвинулся занавес в театре, и природа замерла в ожидании представления.

И представление началось. Лиана брала краски и словно бы небрежно раскладывала мастихином по поверхности картины, а там оживал кусочек её сада. Вот появилась ветка с парой бархатистых листочков — это яблоня помахала девушке рукой. Вот в проблеске неба между столетними елями ласковый луч солнца позолотил их колючую хвою. Вот на ветке расправляет крылышки малиновка. Они ведь совсем не боятся людей, они так любят петь, и чтобы их слушали и ими восхищались.

И, действительно, послышалось пение малиновки, старательно выводившей свои трели и свисты. Лиана насчитала аж целых пятнадцать трелей и восемь свистов! Это была взрослая и очень опытная певичка с малиновым жабо на груди и в строгом сером концертном платье. Живая птичка уселась прямо на ту ветку яблони, на которой художница её и нарисовала уже на своей картине. Ветка покачалась перед лицом Лианы, птичка с любопытством смотрела на девушку своим чёрным глазом и продолжала посвистывать.

Художница отложила кисть, взяла мастихин и добавила тени на траве, хотя на самом деле такая тень просто не могла появиться — птичка была слишком мала и сидела слишком высоко, чтобы отбросить такую тень. Но эта тень тут же сгустилась на настоящей траве. Лиана изменила картину, изменилась и реальность. Убрав эту тень на холсте, художница стёрла её и в своём саду.

[700x525]

Удивившись этому открытию, Лиана закончила набросок в несколько смелых штрихов, добавляя на небо малюсенькое облако и закатных красок. Небо тут же переняло все черты с картины, но девушка на это уже не обратила внимания, а стала собирать свои вещи, чтобы идти в дом. Она уже устала, и вечер на самом деле уже готовился вступать в свои права.

Собрав нехитрый ужин и утолив голод, который подкрадывался к художнице всегда внезапно — она забывала поесть, когда увлечённо писала свои работы, Лиана зажгла светильники. Она поставила на мольберт новый холст, небольшой, только для портрета или миниатюры, и собралась с мыслями, растирая краски.

Ей сегодня было хорошо, но на душе не было полного комфорта. Хотелось нежности, теплоты. Поговорить она могла и с Анаил, в этом не было никаких проблем, но это почти то же самое, что разговаривать с самой собой. А Лиане хотелось мужского общества и внимания. Хотелось кокетничать и получать признания в любви. Хотелось самой влюбиться до беспамятства, но только взаимно, потому что одностороннее безответное чувство, неудачи и откровенные насмешки ей порядком надоело. Именно из-за этого она не решалась больше заводить близкие отношения с парнями, крутившимися возле симпатичной милады.

Но в этот день ей в голову пришла неожиданная и нелогичная мысль. Лиана захотела нарисовать для себя какого-нибудь мужчину. Такого, какой получится, какой понравится ей самой. Решила сама придумать историю его детства, юности, историю всей жизни. Конечно, он не мог не любить её, саму Лиану, Иллианору, если уж быть точной до конца.

Ещё не представляя себе даже приблизительно его облик, она взяла кисть и стала привычными уверенными движениями затемнять углы холста, чтобы в центре интуитивно найти нужные блики света и создать ту самую тень, которая выпустит на суд зрителей лицо человека. Нового человека, которого никогда ещё не было среди живых. Человека со своим характером, со своими взглядами на жизнь и отношения. Живого человека.

[390x700]

За пару часов Лиане удалось создать набросок портрета. И он ей понравился. Полюбовавшись на своё творение ещё немного, девушка поняла, что вот он, тот мужчина, который нужен ей, которого она могла бы любить. Да, что там, уже любит.

Лиана рисовала вдохновенно. Постепенно получилось определить, где кончалась тень, и начинался шёлк его волос. Вот уже с полотна смотрит на свою создательницу темноволосый молодой человек с узким правильным лицом, красивыми глазами, немного грустными, чуть-чуть улыбающимися. На красивых губах тоже улыбка, словно он рад встрече. Ветер играет его длинными кудрями.

Человек на холсте смотрел на художницу внимательно и слегка улыбался. Казалось, что он оценивает миладу, рассматривает её, хочет и сам понять, нравится она ему или нет. Взгляд его был настолько живым, что Лиане показалось даже, что он пару раз моргнул. Она помотала головой, избавляясь от морока, но выражение его глаз заметно потеплело, когда она сама улыбнулась портрету.

Взяв второй подрамник с натянутым на него холстом, художница решилась сразу начать большой портрет. Ей хотелось видеть не только глаза. Этого ей уже было мало! Весь! Он должен был появиться весь целиком! Её мужчина. Её любовь. Её жизнь и судьба.

На этом холсте светило солнце. Мужчина шёл к ней, к художнице, шёл вперёд походкой уверенного в себе и лёгкого в общении открытого человека. И это был Он, её Мужчина.

[525x700]

Казалось, что он на берегу моря, но это только впечатление от него. Точно! Он же родился на побережье озера Алидэ! Он высок, статен, красив как атлет или как бог. Его загорелая кожа оттеняет рельеф мускулатуры, проглядывающей сквозь распахнувшуюся белую блузу. Её полы раздул ветер. А приспущенный пояс белых брюк никак не может скрыть столь манящую женский взгляд линию, ведущую куда-то в сторону паха.

Ах, эти мышцы! Ах, эти глаза! Ах, эти губы! Лиана уже перестала дополнять мазками уточнения текстуры кожи и волос. С портрета, который получился почти в полный рост, к ней уже хотел шагнуть мужчина её мечты. Но всё-таки это был пока просто нарисованный человек, и шагнуть в реальность он не мог, как бы этого не хотелось художнице.

Глянув за окно, Лиана ахнула. Оказывается уже глубокая ночь, а она удивлялась своему чувству голода и усталости. Пришлось отложить кисти и оторваться от портрета. Это сделать оказалось неожиданно трудно. Человек Нарисованный, как пока называла его Лиана, словно не хотел её отпускать от себя. Художнице уже казалось, что он сдвинул брови и смотрит на неё с легким возмущением, поджав и без того тонкие губы. Лиана приблизилась к холсту лицом. Выражение глаз Нарисованного потеплело, его губы расслабились, чуть ли не открываясь для поцелуя.

Наваждение длилось недолго. Лиана отошла от мольберта подальше и посмотрела ещё раз. Предстояло ещё очень много работы над самой фигурой, над пейзажем, передним планом. Хоть и была возможность свести задний фон к примитивному драпированному полотну, художнице хотелось запечатлеть кусочек из Его жизни. Так пусть же это и будет побережье Алидэ! Она там бывала, помнит, какие краски и тона характерны для тех мест.

Но всё это будет уже завтра, а сегодня у Лианы едва хватило сил перекусить кое-что всухомятку, запить прохладным чаем, и как-то доплестись до своей кровати. На раздевание сил уже не осталось, и девушка уснула, как была, в домашнем платье, укутавшись с головой в одеяло и привычным жестом обняв подушку.

Утром Лиана поняла, что её жизнь изменилась — теперь она была не одинока. Человек Нарисованный вошёл в её жизнь и заполнил пустоту в сердце и мыслях. Она беседовала с ним, произнося свои и его реплики поочерёдно, она с ним смеялась и кокетничала, и ей было невероятно хорошо. Печалило Лиану только то, что Таэль, она так поняла его имя, был не живой. То есть, конечно же, живой, но без тела. Нет, даже не так! Тело тоже было, но в плоскости, нарисованное, и он не мог покинуть картину, чтобы жить в объёмном пространстве. Таэль был не от мира сего.

Ещё много дней и ночей Лиана доводила до совершенства портрет Таэля. За это время он успел рассказать ей всю свою историю. В детстве он немного плавал по озеру вместе с отцом в лодках, но его укачивало, и чаще Таэль ловил рыбу с берега. Он любил рисовать на песке, но такие картины недолговечны, а бумага слишком быстро заканчивалась. Но увидев страсть сына к рисованию, родители отдали его в местную мастерскую к художникам в подмастерье. Он смешивал краски и растирал пигменты, помогал натягивать на подрамники холст и грунтовал его.

Глядя за работой мастеров, Таэль начал и сам писать маленькие этюды, которые заметил уже хозяин художественной мастерской. Пейзажи понравились мастеру, но главное, что они понравились покупателям. И мастер Лаалойн стал учить Таэля уже целенаправленно, а в уплату за обучение забирал учебные работы молодого художника, чтобы их обменять на драгоценные камни или другие нужды: те же краски и пигменты, льняное масло, олифу, щетину для кистей или сами кисти, холст, рамы. Да мало ли чего ещё было нужно!

Лиана была счастлива, что Таэль был её коллегой и понимал все её проблемы. Кое-что он даже подсказал ей по технике мазка, пока она выписывала его кудри так, чтобы они получились настоящими. Подсказал секреты, как изобразить человека так объёмно, чтобы казалось, что он живой в настоящем пространстве, а не на рисунке. Будто бы это не рама, но окно, куда зритель просто заглянул и увидел другой мир, такой же реальный, как этот.

А Лиана всё что-то подправляла и переделывала в своей работе и никак не могла остановиться, пока сам Таэль не взмолился больше не касаться его тела кистью с краской, чтобы не испортить созданного. И картина была оставлена в покое подсыхать и укреплять поверхность краски. Лиана почувствовала, что уже не в силах обходиться без разговоров с Таэлем. Она так и перетаскивала мольберт с портретом из столовой в спальню или гостиную, брала с собой в студию, где писала мелкие работы на продажу. А вот пойти и поменять их на ярмарке Лиана уже не могла, ведь ей пришлось бы расстаться с Таэлем, пусть и ненадолго, но всё же расстаться. Потому эти картинки копились в углу мастерской-студии, сложенные в беспорядке одна на другую без всякого внимания.

Не писать Лиана тоже не могла. Вся её жизнь теперь заключалась в красках, кисточках и Таэле. К зеркалу девушка тоже подходила всё реже и реже, а уж про разговоры с Анаил даже почти забыла, когда однажды та сама не спросила, что же такое приключилось с её сестрёнкой.

— Ах, Анаил, я встретила такого юношу! Он прекрасен во всех отношениях!

— И кто же он?

— Он художник!

— Ну, конечно, кого ещё могла встретить моя сестрёнка?! — Анаил улыбалась в своём зазеркалье, подшучивая над сестрой. — Никто иной тебе и не подошёл бы! А познакомишь его со мной?

— Эээ… Это немного проблематично, сестрёнка.

— Не понимаю, остальные прекрасно смотрелись в зеркало, когда заходили сюда по своим нуждам или хотя бы просто вымыть руки, а этот не может?

— Он вообще не может ходить.

— Он без ног? Инвалид? И зачем же тебе такой мужчина? — удивление Анаил было совсем не поддельным, она действительно переживала за свою реальную половинку.

— Нет, не инвалид… — засмущалась Лиана. — Дело в том, что он… портрет. Я его нарисовала для себя. Ты вот за зеркалом, а он нарисован на холсте. Ни ты, ни он не можете ко мне прикоснуться, не можете выйти из своих миров. Я не умею сделать рисунок реальностью, не владею магией.

— Мы что-нибудь придумаем, сестрёнка! — Лиана была очень расстроенной, и Анаил захотелось её хоть как-то поддержать. — Ты принеси сюда портрет, чтобы я могла на него взглянуть. Ладно? Принесёшь?

— Хорошо. Пусть это и будет вашим знакомством. Только сможете ли вы разговаривать?

[540x700]

— Попробуем, тогда и увидим, — и Анаил кивнула из зеркальной рамы, прикрывая глаза, чтобы её реальная половинка не увидела азартный интерес в её глазах. Там, в зазеркалье, обитали такие силы, каких в реальности даже представить себе невозможно. И Анаил знала, как с ними обращаться.

***

С некоторых пор маленький домик в Лиховом переулке стало непривычно многолюдно. Люди приходили пешком или приезжали на повозках в маленький домик к шаману. У каждого были свои вопросы и проблемы, Артафер помогал всем без исключения. Чем мог, тем и помогал. Крупных происшествий, таких, чтобы привлекать в помощники Моленара, не было, в основном мелкие бытовые неприятности. Но этих неприятностей за короткий срок стало как-то очень уж много.

Шаман сидел в своём кресле и курил трубку. Выдалась редкая свободная минута, когда закончился поток посетителей, добавивший штрихов к нынешней картине повседневности. Дым уходил волнистой струйкой к потолку и складывался в колеблющиеся руны, которые покружив пару мгновений, растворялись в небытии.

[466x700]

Целители не справлялись с наплывом молодых девиц с проблемами кожи и юношей, которые, спеша на свидание, сломали руки или ноги или подрались с хулиганами и приобрели множественные ушибы. Часть этих страдальцев приходили к шаману.

Заметно возросло число людей, сглазивших сами себя. Вот, например, гостья, которая только что удовлетворённая покинула кабинет мастера. Она несколько раз подряд сама себе предсказала мелкие бытовые неприятности. Сначала она удивилась такому неожиданно открывшемуся дару небес, что она стала вещуньей. Но, когда поток неприятностей стал непрерывным, а удача почти покинула её дом, милада забеспокоилась. Артафер не нашёл у неё никаких признаков ни сглаза, ни порчи, ни даже проклятий. Только следы слабого магического воздействия. Как и у всех остальных.

У всех. И это больше всего настораживало шамана. Он начал вспоминать, когда же собственно произошли все эти изменения. По всем его подсчётам получалось, что когда он так скоротечно ушёл от феи, то есть почти сразу после возвращения с этой адской, а теперь райской планеты, народ уже валил валом к другим магам и целителям. Артафер только плавно присоединился к мастерам, выправляющим тонкую энергию народонаселения Бертерры.

Он снова вспомнил о фее, и сердце его защемило от сладко-горькой нежности. Как она там без него? Проведать? А гордость? Фактически она же его выгнала из своего дома и из своей жизни. Единственное, что шаман не стал бы делать ни при каких обстоятельствах, это навязывать своё общество людям, которым оно, его общество, неприятно.

Все сказанные феей слова на взгляд Артафера как раз и означали, что он стал для Ирис нежелательной персоной. Причин такой перемены отношения к нему любимой милады он не понимал, но терпеть её истерики и скандалы у Артафера уже не было никаких сил.

И всё же… Он запустил пятерню в свои чёрные волосы, взъерошил их, а потом провёл ещё раз, приглаживая шевелюру. Ему захотелось, чтобы это сделала она, вспомнил её нежные руки, плавные движения. А как она смотрела ему в глаза! Сколько любви было в её взгляде! Артафер взвыл от чувства потери и уронил голову на руки, сотрясаясь в беззвучном стенании.

В душе у него царила снежная гроза. Так бывает, когда среди зимы вдруг вместе со снежной бурей начинают сверкать молнии и греметь гром. Вот такая погода и была у него в душе — колдун чувствовал, что его любимой феи цветов нет на Бертерре, что она ушла в свой мир, недоступный его пониманию, и больше уже не вернётся сюда, чтобы продлить лето в своём саду. Почувствовать ослабевшую ауру спящей глубоким сном Ирис Артаферу не удалось даже при помощи своего ручного пса-демона Эхонахра*, настолько она стала эфемерной и неосязаемой.
____________
* — впервые демон Эхонахр появляется в рассказе «Цветочная улица»
____________

Шаман страдал. Он редко давал волю своим чувствам. Сдержанный по своей природе, много времени потративший на подчинение всех движений души жёсткому самоконтролю, он отпускал себя только в одиночестве, когда был уверен, что никто не сможет стать свидетелем его слабости. А проявление чувств, шаман считал своей слабостью, потому что любой демон мог использовать его силы в этом момент, воздействовать на колдуна и легко убить его. Но сейчас Артаферу было безразлично даже то, что приём посетителей ещё не завершён, и что дверь его дома, она же дверь кабинета, может распахнуться в любой момент.

Подлая закономерность реализовалась и теперь — в дверь настойчиво постучали.

— Заходите, я свободен! — крикнул в ответ шаман, спешно возвращая на лицо приличествующую тёмному колдуну личину, и пряча свои чувства в самый дальний уголок души.

— Помогите, пожалуйста! — с порога, даже не поздоровавшись, как того требовали правила обращения к магам, колдунам и шаманам, выпалила совсем юная девушка в небрежно наброшенном на плечи тёплом платке и растрепавшимися от спешки светлыми кудряшками. — Только вы, мастер Артафер, сможете мне помочь!

— Что произошло? — бледным голосом спросил колдун, разглядывая вошедшую тяжёлым взглядом исподлобья.

— Мой брат… Он… Он… — она не договорила и горько расплакалась, рухнув на стоящий посреди комнаты стул для посетителей.

Артафер и сам мог бы вот так же горько плакать, страдая от разлуки со своей Ирис, поэтому он встал и, подойдя к миладе вплотную, присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо льющей безутешные слёзы.

— Расскажи мне всё по порядку, тогда я постараюсь помочь твоему брату, — голос шамана потеплел, и девушка посмотрела на него с такой шальной надеждой, что сердце Артафера сжалось.

— Он… Мой брат уже третий день лежит без чувств и не поднимается с постели, — прошептала милада.

— Быть может, он уснул?

— Нет! Я пыталась его разбудить, но он никак не просыпается!

— Тогда, быть может он ушёл в мир мёртвых?

— Нет!!! Он живой! Он же дышит, и сердце его стучит в груди по-прежнему, — юношеская горячность в речах посетительницы понравилась шаману.

— Хорошо. Как мне обращаться к тебе, прекрасная милада?

— Леоника, мастер. Я дочь покинувшей наш мир Береники, а мой брат Леориан, он садовник, выращивает розы для праздников. Раньше выращивал… — последнюю фразу девушка добавила шёпотом и снова собралась расплакаться.

— Так. Соберись, милада Леоника! Теперь уход за розами Леориана твоя обязанность. Что ты ему скажешь, когда он проснётся? Что ты была настолько убита горем, что из-за твоего бездействия погиб труд всей его жизни? Нет? — увещевая таким образом враз успокоившуюся посетительницу, Артафер старался придти в себя и сам собраться с силами, чтобы проследовать к постели спящего смертным сном садовника. «Ох, и везёт мне с некоторых пор на этих розопоклонников! — печально подумал шаман. — Что-то у нас совсем печально стало в розовых садах. Этот случай уже десятый. И это твёрдая закономерность. Вот только причина не понятна».

Вызванная повозка привезла их, конечно же, на Цветочную улицу. Артафер даже не удивился такому совпадению. Розы в саду Леориана тоже уже завяли, как и у всех тех розоводов, кто раньше обращался за помощью к шаману.

Белобрысый молодой человек сладко спал на своём ложе, заботливо укрытый тёплым одеялом. На Цветочной улице царила осень, и было прохладно. Это озадачило колдуна, но он понимал, что не холод явился причиной гибели цветов. Над всеми этими садами витали следы тонких магических манипуляций. Следы были незнакомыми и едва различимыми. В любом случае шаман не мог даже предположить авторство сотворившего всё это безобразие.

После небольших усилий Артаферу удалось привести в чувство Леориана. За это разрумянившаяся Леоника расцеловала шамана в обе щеки, а сам виновник сестричкиного переполоха смущённо отблагодарил его нетвёрдым пока ещё рукопожатием и приглашением в гости, когда будет восстановлен его розовый сад, полюбоваться на замечательные сорта с крупными махровыми соцветиями, каких, по словам самого Леориана, ни у кого нет.

Распрощавшись с молодёжью, шаман побрёл вниз к побережью. К Её дому и Её саду. Шёл он не спеша, погружаясь в осеннюю прохладу, которая при подходе к заветному дому с зелёной дверью превратилась в лёгкий морозец. Но Артафер, казалось, не замечал изменений вокруг. Он вспоминал. Золотую розу из воскрешённого куста, безумную страсть Ирис к чужеземному принцу Лиору, который погиб от рук палачей своего отца. Вспоминал, как приобрёл блаодаря этой истории верного помощника в нижних мирах своего пса Эхонахра. Как познакомился с Моленаром, и тот познакомился в велистой, а потом они полюбили друг друга*.
_____________
* — Эта история описана в рассказе «Цветочная улица».
_____________

От воспоминаний у шамана перехватило горло, и он чуть не задохнулся от горя, осознав необратимость своей потери. А когда он увидел заваленный снегом, бывший когда-то прекрасным, сад своей Ирис, сердце его не выдержало и сжалось в комок, а резкая боль словно бы разорвала грудь. Шаман осел на землю прямо в снег, который тут лежал повсюду. Он больше не хотел жить.

Впервые в своей длинной и полной приключений жизни Артаферу было безразлично дальнейшее существование. Он неподвижно лежал в сугробе, а падающие с неба снежинки укрывали его сверху. Холода шаман не чувствовал — сердце его билось всё реже и реже, правда боль отпустила и сердце, и душу. Он был готов к смерти — жить без Ирис, на это у него не было ни сил, ни желания.

Он очнулся от горячих прикосновений угольно-чёрного языка к своему лицу и пламенного дыхания Эхонахра. Пёс, хоть и демон, был верным другом. Почувствовав, что с Артафером приключилось несчастье, пёс прибежал на помощь. Он лежал рядом с шаманом, делясь с ним и теплом своего адски горячего тела, и огнём своей чёрной души, чтобы исцелить его сердце. Вскоре шаман смог встать и дойти до дома феи цветов.

[334x444]

Ласково скрипнула зелёная дверь, пропуская в дом шамана с его псом-демоном. Внутри было неожиданно тепло, словно дом верил и надеялся на скорое возвращение своей хозяйки. Это обрадовало Артафера. Он знал, что дома прекрасно чувствуют своих хозяев, любят и всегда заботятся об их благополучии. И раз дом ждёт возвращения Ирис, значит, она, по крайней мере, жива и может вернуться.

Отогревшись и напившись крепкого и сладкого чая, Артафер вышел в сад, чтобы проверить тамошнюю обстановку на наличие магических следов. Картина его скорее порадовала. Зиму наслала Инира, а законсервировал всё Моленар — их следы он узнавал легко. Но были тут и те же самые неуловимые пакостные следы, убившие сначала розы, а потом и все остальные цветы. И, о, ужас, убивающие саму фею! Чтобы она не смогла никому помочь с восстановлением садовых растений.

Эхонахр заглянул в глаза к хозяину и понёсся выполнять приказ. Он рвал зубами эти мерзкие нити заклинаний, освобождая силу и душу Ирис. Через усилия и препятствия, которые наставил злодей, смог пробиться только чистокровный житель нижних миров. Но он успешно выполнил приказ. Теперь, если бы не велистины чары зимы, сад мог бы восстановиться самостоятельно и уже скоро зацвести снова.

Остальные сады тоже могли снова распускать свои розы — магические нити из сада Ирис были как бы ключом для всех бед. И замок этот был теперь вскрыт, а ключ сломан, чтобы больше никогда не повернуться в том демоническом замке. Чары рушились, а воздействия стирались, развеиваясь и истлевая.

Продолжение следует...