Мать сегодня задерживалась на работе, и это было очень кстати, потому что к Веронике обещала забежать ее единственная давнишняя подруга Дина Наркевич, Нарик или просто Дин. Самая любимая во всем мире. Та, кому Вика могла доверять безоговорочно во всем, проверенная временем и трудностями, пронесшая свою верность и честь через беды и горе. Та подруга, которую можно было впустить в дом и оставить ей ключи, рассыпав на полу золото и бриллианты – аккуратно соберет, разложит по кучкам, но ни чего не прикарманит, даже мысли такой не подумает.

Вика была рада ее визиту еще и потому, что в последнее время из-за занятости обеих виделись они довольно редко, даже в соцсетях не могли себе позволить душевной переписки, времени катастрофически не хватало, а ведь надо было еще и поспать умудриться.

На звонок в дверь Вика прискакала босой на одну ногу, да так и осталась стоять на одном тапке двумя ногами, пока Дина раздевалась и натягивала «свои» привычные тапки на разноцветные яркие гольфы. Дина любила яркие расцветки в одежде, смелые сочетания оттенков приводили ее в неописуемый восторг, а зато картины, которые рисовала Вероника, ввергали в уныние – Вика рисовала гелевой ручкой черного цвета и черным же маркером или простым карандашом, углем, черной тушью. Вика любила графику, а Дина обожала импрессионистов и всё красочное и выразительное.

- Привет, Нарик! – и подруги обнялись и нежно поцеловали друг друга в щеки, не как теперь было принято почмокать над ухом, а губами, по-настоящему.

- Боже, Вик, я так соскучилась по тебе! Ты бы знала! – громкий голос Дины только подчеркивал ее яркость. – Я забила сегодня на клуб, куда меня народ институтский мой звал оттянуться по старой памяти, я к тебе принеслась. Вот. А чай у тебя есть? Я тут вот пироженки притаранила.

Всё это Дина выпалила как из пушки и сразу пошла в кухню, а Вика была вынуждена вернуться к себе в комнату за недостающей обувью. Когда она дошла до кухни, чайник уже пыхтел на своем электрическом постаменте, на столе стояли чашки, а Дина разливала в них заварку из маленького Гжельского чайничка.

- Как хорошо, что ты послала всех ради меня, а то я тут как пленница, ты же знаешь, мать лютует как всегда, - Вика уселась на свое место за обеденный стол, а Дина принялась вытаскивать из пакета коробочки с вкусностями.

- Я каюсь, Викусь, что я так долго не забегала. Но зато я тебе такое расскажу, закачаешься!

- Ты выходишь замуж?

- Ну, до этого еще далеко, но таки да, я познакомилась с парнем. М-м-м-м… Красавец, брюнет, певец, артист, красавец… А, это я уже говорила. М-да… Мечта, а не мужик!

- Попартист? Из бомонда что ли?

- Не-е-е-ет!!! Что ты!!! Бери выше! Оперный голос! Оперный театр! – Дина сделала такое выражение лица, что Вика прыснула со смеху. – Баритон! Это тебе не всякие там тенора, это о-о-о-о! Солист! Во как!

- Восторг и мои соболезнования, - улыбаясь, заключила Вика.

- А соболезнования-то почему? – удивилась Дина, вытаращив глаза на подругу.

- По твоему рассудку, дорогая, по твоим остаткам рассудительности. Ведь он как семьянин наверняка никакой. Гастроли, спектакли, репетиции… Его дома вообще не будет. Всё хозяйство будет на твоих хрупких плечиках.

- Скажешь тоже хрупких! – хихикнула Дина. – Штанга не думает, что у меня хрупкие плечи, прекрасно поднимается и даже не сопротивляется, представь себе.

Вика представила себе стройную фигурку подруги, убравшей свои рыжие крашеные волосы в пучок на макушку, чтобы не мешались. Как та подходит к штанге, опускает руки магнезию, которая потом пылью оседает на пол, пока девушка примеривается к снаряду, «наклонясь до земли», и, вдруг, резко рвет вес вверх, к груди, отставляя изящную ногу назад, чтобы чуть позже вытолкнуть штангу над головой. Красивая девушка, красивый снаряд… Но вместе они у Вики не составляли гармоничного сочетания, нарисовать ей это не захотелось.

- Не красиво, - заключила она.

- Что не красиво? - не поняла подруга.

- Когда девушка поднимает штангу, это не красиво. Вот гимнастика, особенно художественная, с лентами там, с мячиками – это девичий вид спорта. А штанга нет. И еще бокс, футбол, хоккей, регби там всякие… Это всё для мужчин.

- А мотоциклы? Тоже скажешь для мужчин?

- Ну, да, а что? Ты и на мотоцикле тоже теперь катаешься? – удивилась Вероника.

- Ага! – довольная собой, кивнула подруга. – Меня мой Лёнчик катает, у него классный такой байк, классика, жуть какой дорогой! Стоит целое состояние, дороже машины, представляешь?!

- Мне тут тоже предлагали прокатить меня на байке… - в задумчивости, глядя куда-то в себя, сказала Вика.

- А ты?

- Отказалась. Ты же знаешь, у меня просто нет такой возможности. Я должна быть дома, готовить жратву, стирка-уборка… Раб лампы…

- Да-а-а… Это точно. Блин, Вик, это когда-нибудь закончится или нет? Ты же уже не школьница!

- Мать сказала, что когда я замуж выйду, то тогда и буду делать всё, что мне захочется, а пока ни шагу в сторону, прыжок на месте тоже считается попыткой к бегству. А как выйти замуж, когда мне даже в кино нельзя пойти?

- Викки, а ты еще рисуешь? – сменила тему Дина, не желая причинять подруге дополнительную боль. – Покажи мне свои творения, я же, небось, много чего не видела.

- Ну, да, есть кое-что. Но ты мне обещай, что не будешь смеяться надо мной.

- А когда это меня смешили твои работы? – недоумение было искренним, потому что Дина никогда не видела у подруги даже просто спокойных рисунков, это всегда была запечатленная трагедия, с кровью и бедой.

- Ну-у-у… Я немного изменила тематику своих зарисовок, - неопределенный жест рукой только усилил любопытство Дины.

- Пошли быстрее! Смеяться не буду, обещаю! – Дина схватила подругу за руку и, выдернув со стула, потащила в Викину комнату.

Небольшое помещение казалось просторным из-за того, что мебели в нем было мало, только самое необходимое: небольшой двустворчатый шкаф, письменный стол со стулом, на столе ноутбук и принтер (мать посчитала, что это дешевле, чем таскать в печать каждый реферат и курсовые за деньги), кровать-кушетка, книжный шкаф, на котором лежали форматные папки с рисунками девушки. За шкафом стояла доска, к которой Вика прикрепляла листы бумаги, чтобы рисовать.

Стены были заклеены какими-то неброскими обоями бежевого цвета, на потолке болталась лампа в древнем тряпичном абажуре, такие, наверное, можно было увидеть только у столетних старушек, привыкших на всем экономить, и сохранивших с самой их юности сей раритет.

Войдя в комнату подруги, Дина плюхнулась на ее стул, а Вероника полезла доставать со шкафа верхнюю папку с коричневым переплетом. Достав свою верную доску для рисования, художница поставила ее на кровать, прислонив к стене, чтобы на ней демонстрировать подруге свои творения.

- Ты обещала не смеяться, - напомнила Вика, доставая первый лист.

На фоне темной листвы светлым пятном выделялось красивое мужское лицо, обрамленное копной непослушных кудрей. Парень мечтательно смотрел куда-то вдаль, а на губах его играла задумчивая полуулыбка. Дина ахнула – таких картин подруга не рисовала никогда! Это было прекрасно и неожиданно.

- Ты сменила свою мрачность на свет? – аккуратно спросила Дина, стараясь не спугнуть настроение подруги.

- Ну, да… Я же говорила, что ты будешь смеяться надо мной.

- Тут нет ничего смешного, дурочка! Я так рада, что у тебя переменилось настроение!

Следующая работа изображала этого же молодого человека, одетым в черную кожу, рядом с… байком? Дина не могла поверить своим глазам, распахнувшимся во всю ширь! Байк, черная кожа… Блондин с кудряшками! Она его точно где-то видела, причем не так уж и давно. Точно! На закрытии мотосезона, когда огромная колонна из нескольких сотен мотоциклов с ревом прокатывается по улицам города! Он еще нежно обнимался с ее Леньчиком, когда подкатил! Вот вам и тихоня Вероника…

- Это кто? – серьезно спросила Дина.

- Это мой наставник в ординатуре, он уже второй год работает, а я первый, вот меня к нему и прикрепили, чтобы он натаскивал меня.

Голос подруги был тих и грустен, в глазах плескалась тоска, но она достала третью картину, после одного взгляда на которую Дина поняла всю трагедию Вероники.

На бумаге был все тот же блондин, только изображенный с голым торсом в небрежно сидящих джинсах, с закинутой за голову правой рукой. Левая его рука расслабленно висела вдоль туловища, зацепившись большим пальцем за карман и оттягивая его вместе со штанами немного вниз, оголяя тело. Более возбуждающе нарисовать никто не смог бы. Здесь не было прямых указаний на сексуальную подоплеку, точно так же парень мог разглядывать самолет в небе или корабль в море. Его взгляд не был фиксирован на зрителе, он смотрел вверх и вдаль, а томное выражение лица было скорее нежным, совсем не страстным.

Но от общего впечатления Дина пришла в полный восторг и вспомнила, что уже неделю не была у Леонида в гостях. При этом мысли Дины потекли по совершенно определенному руслу, а физиология быстренько отреагировала, собирая в упругие пумпочки соски ее небольших грудей. Дина поморгала глазами, стараясь отогнать от себя мысли о своем друге.

- Ты влюбилась, да? – хриплый голос скорее утверждал, а не спрашивал. Дина прокашлялась. – Даже не спорь со мной, подруга. Я вижу. Матери не показывай, а то сожрет тебя с потрохами, а картины уничтожит. Давай, лучше их я заберу к себе домой.

- А как же твой Леонид? А если он увидит их?

- Ну, он прекрасно знает, что я рисую чуть-чуть лучше, чем пою, - засмеялась Дина.

- Дин, ну мне неудобно как-то… - засмущалась Вероника. – А что твои родители скажут?

- Вот уж кто точно ничего не скажет, так это мои родаки, они вообще в моих вещах не роются, в отличие от твоей мымры. Кстати, а как его зовут?

- Олег, - прошелестела одними губами Вика, - Олег Евгеньевич Лодыгин.

- А что, красивый парень, красивое имя, небось, еще и умный, и обаятельный.

- Да, точно, - оживилась Вика, которой больше не с кем было поговорить о своих чувствах, тем более о предмете этих чувств. – Он замечательный! Он умный, талантливый, очень хороший врач! У него в палате за год никто не умер, представляешь!

- А что, у всех мрут, что ли?

- Ну, в клиническую больницу привозят много тяжелых и даже безнадежных пациентов… Да, умирают, Дин. Я уже троих констатировала. Это просто работа, пойми. Не всем же юристами работать, кто-то и со смертью должен общаться близко и непосредственно.

- Да, ты поэтом заделалась, девушка! – снова заулыбалась Дина. – А больше ничего не нарисовала?

- Нет, не смогла, нет настроения, да и сил, если честно, тоже нет. Прихожу домой, дела сделаю по хозяйству, и падаю от усталости. Не до искусства.

- Так, давай, заворачивай свои шедевры, мне пора чапать до дому, - деловито распорядилась подруга, поглядев на часы. – Да и твоя маманя скоро подвалит, наверное.

Веронику уговаривать не пришлось, она достала такую же огромную папку, сложила туда эти три работы, завязала тесемки и безропотно передала Дине.

- Лады, пошла я. Всё сохраню, не сумлевайся, в целости и сохранности. Может, только как раз Леньке покажу, хай подывиться хлопэць.

- А может, не надо Леньке… - смущенно спросила Вика.

- Надо, Хведя, надо! – выдала ей подруга, застегивая молнию под самый подбородок. – Ну, давай почеломкаемся, да я побегу.

После того, как дверь за подругой закрылась, Вика привалилась к ней и медленно сползла вниз, захлебываясь слезами. Она отдала свои рисунки! Ей не на что больше было смотреть перед сном! И она не могла успокоиться, представляя, что было бы, если бы мать, действительно, нашла эти картины.

Со всех сторон всё опять хреново, как всегда в ее жизни. Всегда… Единственный человек, кроме подруги, который с ней обращался по-человечески доброжелательно, был Олег, ее тайна, ее надежда, ее любовь и вера в будущее. Не основанные ни на чем мечты, просто так поселившиеся в ее сердце и душе, дающие ей воздух, чтобы жить. С мыслями о нем она засыпала, просыпалась и жила.

Она решила, что обязательно нарисует для себя малюсенький портрет Олега, чтобы носить его в своей сумке как талисман. И, да, уже пора было бежать на кухню, делать ужин. Обязанностей с нее никто не снимал. Раб лампы…