С сайта СИМОРОН.
«Всё – ритуал»
Любой глоток кофе, любая затяжка сигаретой может стать молитвой. Так рождается Песнь Песней. Однажды я ела рыбу, и вдруг почувствовала, что я… ем Бога. На глубинном уровне я осознала, что я сейчас поглощаю тело Бога. В христианстве есть таинство Евхаристии, когда верующие вкушают тело Бога и пьют Его кровь.
Идея заключается в том, что я стараюсь все свои действия проводить, как священные ритуалы. Я не просто ем – я священнодействую. Конечно, это я делаю не каждый раз, но иногда войти в это состояние очень интересно. Тантрический секс на этом построен. Ощутить слияние как некое таинство, некий ритуал.
Суть практики – периодически отлавливать себя на обыденности ежедневного действия, например, пожирании какой-то пищи - непонятно, зачем. Остановить себя. Сказать: «Сейчас я поглощаю тело Бога». Вы почувствуете, как с этой пищей в тебя входит какая-то энергия. Как она трансформируется, разливается по телу.
Разговор может быть священнодействием. Молитва, конечно. Вообще, любое наше действие – это, по сути своей, молитва. Мы пришли сюда, в этот мир, чем нам заниматься? Мы что-то делаем. Но когда мы вносим в это элемент осознанности, мы превращаем простое действие в молитву. Это не опишешь. Это надо чувствовать. Это дает иное отношение к привычным вещам. Ты начинаешь ценить все окружающее. У тебя расширяется понимание мира.
А еще можно не только есть Бога. Можно кормить Бога.
«Жесты духа»
К. Кастанеда: «Дух прислушивается только тогда, когда тот, кто к нему обращается, говорит жестами. Жесты – это действие истинной непринужденности, величавости, юмора. В качестве жестов духа маги проявляют все лучшее в себе, и молча предлагают всё это абстрактному».
По сути, все техники Симорона – это жесты духа. Именно поэтому они работают. Дух любит приколы. Откуда я это знаю? Из него же самого. Мы любим, - значит, и он любит. Как внизу – так и наверху.
Пару примеров событий, которые произошли, благодаря книгам Долохова и Гурангова. Приходит как-то расстроенный сын, в обнимку с толстенной книгой, и говорит. – Мама, это легенды о Гильгамеше. Они написаны на допотопном иврите. Когда я держу эту книгу, меня тошнит. Я должен за два дня написать по ней критическую работу. Ой, я это не могу делать!
Я ему не говорю про Симорон, потому что лишат сигарет. Я ему говорю. – Расслабься. Открой книгу, где угодно. Что попадется, то и читай.
И я тут же начала симоронить. Я пишу: «Гильгамешка – это решка, ты не мешкай, ходи пешкой!» Фигня полная, но это не имеет значения. Я повторяю стишок снова и снова. Тут входит сын и говорит. – Мама, я тут открыл главу «Гильгамеш с орлом (!)». Я думаю: «Так-так-так, сигнал поддержки получен!» короче, за несколько часов он написал эту работу, причем получил от этого удовольствие. Ему неожиданно понравилось. И, единственный со своего курса, он сдал работу.
История о том, как умерла у меня тетя. Ложусь я перед похоронами спать, и вдруг возникает ее образ, и она мне говорит. – Хочу стихи. Думаю, делать нечего, последняя просьба. Я включаю лампу и чувствую, как через меня пошли стихи. Причем, чувствую, хорошие идут! Я давай записывать. На следующий день прихожу на похороны, подхожу к сестре Саше. – Я вот тут, - говорю, - стихи написала… Она очень испугалась. Она меня знает.
Однажды мы были на кладбище у моей мамы. Все стоят с серьезными лицами, и вдруг я запела: «Не жди меня, мама, хорошего сына». Пою я плохо, но момент был такой. Как они!.. Да.
Короче, народу много, они меня боятся, говорят. – Не надо, дома прочтешь. Подхожу к внучке, говорю, - Ариша, я тут стихи написала. Она, - Ой!.. Не надо! Не надо!
Моя тетя последние годы жила в таком благоустроенном доме престарелых, где у каждого старика своя милая квартирка, а внизу они все встречаются для проведения вечеров. Я вспомнила, что там проходили поэтические вечера, где люди читали свои стихи, и моя тетя обмолвилась, что ей бы хотелось прочитать и свои стихи, а их у нее не было.
И вот на похороны явились эти старики. Я сразу подумала: «Ага. Вот оно!»
И тут раввин начинает читать молитву. А чем мне не нравятся израильские похороны – режиссура меня не устраивает. Я ощущаю какую-то незавершенность. Приносят покойника. Без гроба. Ладно. Приходит раввин. Поёт. Красиво, правда. Никто не понимает. Потому что он поет на допотопном иврите. Кто плачет, а кто просто стоит с умным видом. Речи произносят только на военных похоронах, или когда кто-то трагически погиб. А когда просто умер бедный старик, никто ни хрена не говорит! Никто не выйдет, не скажет, какой он был хороший… Ну, как-то мне это не нравится! Незаконченность какая-то. Да. И тут происходит неожиданная вещь. Раввин окончил петь, поворачивается ко мне и говорит на иврите: «Может, кто-то хочет что-то сказать?» Я говорю: «Да! Я стихи написала!» Тут все напряглись, кто знает.
Я выхожу, читаю стихи. На русском. Все свои стоят, все русские. Кроме раввина. Но ему не надо понимать. Он по энергетике чувствует, что по делу говорят. Да. А тетя моя очень любила трагические роли. Я всё это описала. Сильно. Читаю. Вижу – публика в экстазе. Эти, которые из дома престарелых – вообще в оргазме. Таких похорон у них еще не было. А эти, которые нормальные, - им тоже очень понравилось. Стихи крутые! Поверьте! Неважно, можете не верить. Старики меня благодарят. И я сама почувствовала, что режиссура была классная! Что спектакль удался.
Ребятки, тут же пошли результаты. Ариша, внучка умершей, в течение одного дня сделала документы, которые в Израиле занимают месяцы. Она получила деньги с невероятного количества счетов. Она только ходила и собирала деньги.
А мне позвонил Долохов и пригласил на семинар.
Вот так всегда. Кому-то деньги, а мне – духовное.
Я говорю Саше, - А мне кто напишет стихи, когда я умру? Сейчас садись, и пиши. Мне надо успеть их отредактировать.
И она, не сходя с места, начинает:
«Кто лежит и скалит зубы?
Это тело бывшей Любы.
Не кусайте, люди, губы, -
Кайф пошел у нашей Любы!»
Я говорю, - Саша, одобряю! А она мне на это, - И как я это буду читать?! Я отвечаю, - Это уже не моя проблема.
Объявляю Аргентину! ( т.е.перерыв)