[604x600]

Сильное парит, а только десятый час. За Талицами - овраг глубокий. Мы съезжаем - и сразу делается свежо и сумрачно. По той стороне оврага старая березовая роща, кричат грачи. Место совсем глухое. Стоит, под шатром с крестиком, колодец. В горе - пещерки. Лежат у колодца богомольцы, говорят нам: повел монах народ под землю, маленько погодите, лошадку попоите. Федя глядит в колодец - дна, говорит, не видно. Спускает на колесе ведро. Колесо долго вертится. Долго дрожит веревка, втягивает ведро. От ведра веет холодом. Вода - как слеза, студеная, больно пить. Говорят - подземельная тут река, во льду; бывает, что и льдышки вытягивают, а кому счастье - серебряные рубли находят, старинные. Тут разбойники клад держали, а потом просветилось место, какой-то монах их вывел. - Глядите-ка,- говорит Федя,- старушка знакомая тут, с внучкой-то, в бусах-то... у эаставы-то повстречали! Старушка признает нас, рада. С ней на травке красавочка-молодка, которая на девочку похожа, в красной повязке рожками, в узорочной сорочке. Все мы рады, словно родные встретились. Молодка почему-то плачет, перебирает янтарные бусинки в коленях. Горкин расспрашивает, с чего это она плачет. Старушка жалуется, что вот, ни с чего обидел внучку старик один - вон лежит, боров, на кирпиче-то дрыхнет! - Да что, родные... Подошел к нам, схватил бабочку за рукав, стал сопеть, затребовал ее... дай мне твой замочек, какой ни есть... я те замкну - отомкну, а грех на себя приму! Тьфу!.. Боров страшный!.. Про грех сказал-то чего, а? А это он от людей слыхал, что мальчика - андельскую душку - заспала, молчит-горюет с того. Она - от него, заголосила... Как бес, страшный, железами закручен, замки навешены! Он ее за бусы и схватил, потянул к себе... пойдем со мной жить, я с тебя грех сыму-разомкну! И порвал бусы-то на ней. Чумовой! Все тут собирали, не собрали. До слез внучку довел. И плакать разучилась, а вот и заплакала! Красавица-молодка смотрит на нас сквозь слезы. Горкин и говорит: - А ведь к лучшему вышло-то! Она будто в себя пришла, по-умному глядит. Помню, шла - как водой облили... а ты гляди, мать, она хорошая стала! Может, себя найдет?.. - Дал бы Господь милосливый! Откликаться стала, а то все немая словно была. Как бусинки-то посыпались, она - ах!..- как заголосит!.. Стала их подбирать, меня звать. Признала меня-то, родимые... Заплакала, жаться ко мне стала. "Ба-ушка,- говорит,- да где мы с тобой, да пойдем, баушка, домой!" Федя нашел бусинку и подает молодке. Она ничего, приняла от него, покосилась только и закрыла лицо ладошками. Домна Панферовна к ней подсела, по головке ее погладила, и стала говорить что-то - ничего, слушает. На меня так весело посмотрела и далее улыбнулась. Совсем как святая на иконах, очень приятная. Горкин говорит - чудо совершилось! Федя кричит нам: "Идите сюда, тут старик замечательный!" Старик страшный, в волосах репейки, лежит головой на кирпиче. Подходим, а он распахнул дерюжную кофту, а там голое тело, черное, в болячках, и ржавая цепь, собачья, кругом обернута, а на ней все замки: и мелкие, и большие, ржавые, и кубастые, а на животе самый большой, будто от ворот. Он как гаркнет на нас: "Пустословы ай богословы?" Горкин говорит ему ласково - мы не величаемся, а как Гослодь. Старик и давай молоть: - Отмаливаю за всех! Замкну-отомкну, ношу грехи, во сколько! Этот пять лет ношу, кабатчиков, с Серпухова! на нем кровь, кро-овь. А это бабьи грехи, укладочные, все мелочь... походя отмыкаю-замыкаю... от духа прохода нет от ихнего, кошачьего. С вас мне нечего взять, сами свое донесете! А на Домну Панферовну осерчал: - Ты, толстуха, жрать да жрать? Давай твой замчище... замкну и отомкну! Поношу, дура, за тебя, осилю... пропащая без меня! Воротный давай, с лабаза! Домна Панферовна заплевалась и давай старика отчитывать. Святые люди - смиренны, а он хвастун! - Свою-то грязь посмой! На кирпиче спит на людях, а больную бабенку обидел, бусы порвал! Таких дармоедов палкой надо, в холодную бы... Горкин успокаивает ее, а она еще пуще на старика, сердца унять не может. Старик как вскинется на нее, словно с цепи сорвался, гремит замками. - Черт! - кричит,- черт, бес!.. И давай плеваться. Тут и все поняли, что он совсем разум потерял. Приходит монах с пещерок и говорит: "Оставьте его в покое, это от Троицы, из посада, мещанин, замками торговал - и проторговался... а теперь грехи на себя принимает, с людей снимает, носит вериги-замки. Из сумасшедшего дома выпустили его, он невредный". Смотрим пещерки, со свечками. Сыро, как в погребе, и скользко. И ничего не видно. Монах говорит, что жил в горе разбойник со своей шайкой, много людей губил. И пришел монашек Антоний, и велел уходить разбойнику. А тот ударил его ножом, а нож попал в камень и сломался, по воле Господа. И испугался разбойник, и сказал: "Никогда не промахивался, по тебе только промахнулся". И оставил его в покое. А тот монашек стал вкапываться в гору, и ушел от разбойника в глубину, и там пребывал в молитве и посте. А разбойник в тот же год растерял всю свою шайку и вернулся раз в вертеп свой, весь избитый. И узнал про сие тот монашек, и сказал разбойнику: "Покайся, завтра помрешь". И тот покаялся. И замуровал его монашек в дальней келье, в горе, а где - неведомо. И с того просветилось место. Сорок лет прожил монашек Антоний один в горе и отошел в селения праведных. А копал девять лет, приняв такой труд для испытания плоти. Выходим из пещерок, Горкин и говорит: "Что-то я не пойму, плохо монах рассказывает". Ну, Федя и объяснил нам, что все это для пострадания плоти и все-таки монах и разбойников рассеял, а атамана к покаянию привел Спрашиваем монаха: а святой тот, кто гору копал? Монах подумал и говорит, что это неизвестно и жития его нет, а только по слуху передают. Ну, нам это не совсем понравилось, что нет жития, а по слуху мало ли чего наскажут. Одно только хорошо, что гнездо разбойничье прекратилось. Идем самыми страшными местами. Темные боры сдвинулись, стало глухо. Дорога совсем пустая, редко - проедет кто. И богомольцы реже. Где отходят боры - подступают березовые рощи, с оврагами. В перелесках кукушек слышно - наперебой. - Кукушечки-то раскуковались... перед грозой, пожалуй?..- говорит Горкин, оглядывая небо.- Да нет, чисто все. А парит. - Уж коли парит - где-нибудь туча подпирает...- говорит Антипушка.Кривая-то задотела! И березой как... чи-стые духи, банные. С овражков-то как тянет... это уж дождю быть. И любками стало пахнуть. А до вечера далеко; а они больше к ночи пахнут, фиалочки ночные. А кукушки...- одна за другой, одна за другой прямо наперебой, спешат. Мы загадываем, сколько нам лет пожить. Горкину вышло тридцать, а мне, - четыре, сбилась моя кукушечка. Говорят - она еще считать не выучилась. С нами и старушка с внучкой, так привязались к нам. И нам с ними повеселей. Молодка тоже повеселела, стала чуть с Домной Панферовной говорить. Та ее окликнет: "Параша!" - а молодка ей: "А-я?" А то: "Аюшки?" Федя находит земляничку, дает Параше, а та ничего - скусит и улыбнется. Все смеются на Федю: какой кавалер хороший, а в монахи все трафится. И старушка очень удивилась - молодчик такой, красавчик, а под каблук под черный! А он все Параше земляничку. Домна Панферовна ему и посмеялась: - Найди такую себе кралечку в Москве - и женись, и будешь ее земляничкой кормить... а эта чужая, муж есть. Федя как будто испугался и убежал от дороги в лес. Насилу мы его дозвались - страшно без него-то, места глухие... Кащеевка сейчас. Проходим Кащеевкой, где зарезали щепетильщика. Спрашиваем у тамошних, как зарезали щепетильщика, поймали ли? Говорят - и не слыхали даже. Был, говорят, коробейник-щепетильщик намедни тут - на Посад пошел. А мужик вот проезжий сказывал...- на Посаде один мужчина зарезался в трактире, в больницу его свезли,- с того, может, слух и пошел. А тут место самое тихое. И правда, совсем не страшно. Говорят, медведика видали в овсах, пошел - запрыгал-закосолапил. А мы и не видали. Ну, говорят, может, еще увидите, тут их сила. Долго идем, а медведика все не видно. За Рахмановой сворачиваем с дороги - на Хотьково. Места тут уж самые глухие. Третий час дня: как раз к вечерням и попадем к родителям Преподобного. А дорога тяжелая, овраги. Сильно парит, все истомились, Кривая запинается, И вот - будто за нами... гром?.. - Никак громком погромыхивает?..- оглядывается Горкин.- Э-э... гляди-ка, чего делается-то... к Москве-то как замолаживает! О-о-о... гроза на нас гонит, братики, дойтить бы успеть только. Погоняй, погоняй Кривую, Антипушка!.. , Мы с Анютой в тележке. Небо за нами темное, давит жаром. Вот парить-то начало с утра - к грозе. С оврагов тянет медовыми цветами. - Гляди, Кривая чего разделывает... ушками как стригет! это она громка боится...- нукая, говорит Антипушка.- А ты, дурашка, не бойся... дождичком-то помоет - будешь хорошая. Смокла как, запотела. Гром теперь ясно слышен, раскатами. Синее к Москве, за нами, и черное из-за лесу, справа. Я вижу молнию, и Анюта видит,- будто огненная веревка, спуталась и ушла под тучу. Скорее бы до Хотькова дотянуться. Гром уж будто и впереди,- словно шары катают. - Ка-ак раскатилось-то!..- говорят.- Круговая гроза идет, страшная, не дай Бог!.. О-о-о, отовсюду нахлобучивает!.. И опять я вижу золотую веревочку на туче - мигнула только. Встречный мужик в телеге кричит: - А вы поторапливайтесь! покос вон монастырский, сено монашки убирают-спешат... к сарайчику добирайтесь! У, грозища идет, совсюду нахлобучивает как... не дай Бог, град!.. Он вытаскивает из-под себя рогожу и накрывается. - Неужто с градом, холодом как подуло?..- Антипушка снимает шапку и крестится.- Гляди-ка, туча-то с бородой... как бы не подмела. Едем березами, чистой рощей. Кукушки и там, и там - кукуют, как очумелые, от грозы. Густо пахнет березой, сеном, какими-то горькими цветами. Кривая сама торопится, грозы боится. Вон и покос, лужайка. Монашки быстро мотают граблями, сгребают сено в валы и копны. Совсем стемнело: черная над нами туча, с белыми клочьями - "с бородой". С клочьев стегают молнии, бьют в березы. Анюта тычется головой, кричит: - Ой, бабушка, боюсь!.. Совсем нависло, цепляет за березы, сухо трещит, словно ворох лучины бросили... и вот - оглушает громом, будто ударило в тележку. Все крестятся и шепчут "Свят-свят-свят, Господь-Саваоф..." Катится долго гром, и опять вспыхивает-слепит, и опять грохает, до страху. Набегает за нами шорохом это ливень. Нам машут с луга монашки - скорей, скорей! Первые капли падают, крупные, как градины. На выкошенном лугу рядами темнеют копны, синеют-белеют трудницы: синие на них платья и белые платочки. Рысью мы доезжаем до навеса, бежим укрыться. Дождь припускает пуще. Старушка монахиня приветливо говорит: - Перегодите дождичок-то, спаси вас Господи. Горкин спохватывается: мешки-то в телеге смокнут! Федя бежит к телеге, схватывает мешки - весь мокрый Кривая стоит под ливнем, развесив уши, вся склизкая. Будто болото под телегой. Антипушка доволен - ничего, поосвежит маленько, для Кривой это хорошо, погода теплая. С веселым криком бегут трудницы по лугу, как будто в сетке. - Сороки-то мои, глупые... ах, глупые!..- смеется старушка монахиня. Будто летят в дожде бело-синие птицы по лугу. Уж не ливень, а проливень - леса совсем не видно. Блещет, гремит и льет. Огромная лужа у навеса - зальет, пожалуй, и куда мы тогда все денемся, надо на крышу лезть Хочется, чтобы подольше лило. Трудницы выскакивают под ливень, умываются дождиком и крестятся. Грохает прямо над сараем. Монахиня говорит, крестясь: - Свят-свят-свят... Ах, благодать Господня... хорошо-то как стало, свежо, дышать легко!.. Свят-свят... Гром уже тише, глуше. Пахнет душистым сеном и теплым лугом, парок курится. Слышно под уходящий ливень, как благовестят в монастыре к вечерням. - Уж заночуйте у родителей Преподобного,- говорит нам монахиня,помолитесь, панихидку по родителям отслужите, схимонаху Кириллу и схимонахине Марии. И услышит вашу молитву Преподобный. У нас хорошо, порядливо... под Покровом Владычицы обитаем. Родители-то у нас под спудом... кутьицей сытовой родителей помяните, спаси вас Господи. Рукодельица наши поглядите, кружевки, пояски... деткам мячики подарите лоскутные с вышивкой, нарядные какие... В Хотькове мы ночуем.
Утро, тепло и пасмурно. Дали смутны. Мы - "у Креста", на взгорье. В часовне - великий крест. Монах рассказывает, что отсюда, за десять верст до Троицы, какой-то святой послал поклон и благословение Преподобному, а Преподобный духом услышал и возгласил: "Радуйся и ты, брате!" Потому и поставлен крест. Рассказывает еще, что видят отсюда, кого сподобит, троицкую колокольню, будто розовую свечу, пасхальную. Мы стоим "у Креста" и смотрим: синие, темные боры. Куда ни гляди боры. Я ищу колоколенку - розовую свечу, пасхальную. Где она? Я всматриваюсь по дали, впиваюсь за темные боры и вижу... вижу, как вспыхивает искра, бьется-дрожит в глазах. Закрываю глаза - и вижу: золотой крест стоит над борами, в небе. Розовое я вижу, в золоте,- великую розовую свечу, пасхальную. Стоит над борами, в небе. Солнце на ней горит. Я так ее ясно вижу! Она живая, светит крестом - огнем. - Вижу, вижу! - кричу я Горкину. Он не видит. И никто не видит. Не видит и Анюта даже. - Где ж увидать, пасмурь кака...- говорит Горкин из-под ладони, невесело,- да и глаза не те уж. Монах говорит, что это - как сподобит. Бывает - видят. Да редко отсюда видно, поближе надо. А я-то видел. Говорю, что розовая свеча, до неба, и крест золотой на ней. Но мне не верят: помстилось так. Я стараюсь опять увидеть, закрываю глаза...- и слышу: - Нагнал-таки!.. Отец!.. Скачет на нас, в белой своей кургузке, в верховке-шапочке, ловкий такой, веселый. Спрыгивает с Кавказки - и не может стоять, садится сразу на корточки,- так устал. Сидит все и разминает ноги. Я кидаюсь к нему, от радости. Он вскидывает меня, и я кричу ему в дочерна загоревшее лицо, что видел сейчас свечу... розовую свечу, пасхальную! Он ничего не понимает - какую еще свечу! Я рассказываю ему, что это кого сподобит... видят отсюда колоколенку - Троицу,- "как розовая свеча, пасхальная!" Он целует меня, называет выдумщиком и кому-то кричит, за нами: - Эй, девчонка... земляника у тебя, что ли?.. И покупает целое лукошко земляники, душистой, спелой. Мы сидим прямо на траве, хотя еще очень сыро, и все едим землянику из лукошка. Отец кормит меня из горсти, шлепает по щекам - играет. Пахнет от его рук поводьями, черным, сапожным варом и спелой земляникой,- чудесно пахнет! Рассказывает, как проскакал-то лихо: в половине шестого из Москвы выехал, а сейчас девять только. Все удивляются. Покупает еще лукошко, угощает и ест горстями; катятся землянички по пиджаку. Говорит о Звенигороде, что успел побывать у Саввы Преподобного, застал обедню... о рощах у Васильчиковых в Коралове: "Такие-то рощи взял!" Полтораста верст проскакал - устал. - Ну, поскачу поспать. В монастырской гостинице найдете...- И скачет на взмыленной Кавказке. Будто прошло виденьем. - О-гонь!..- всплескивает руками Горкин,- и был, и нет!.. Я смотрю на грязную дорогу, на темнеющие боры по дали. Ни отца, ни розовой колоколенки, ни искры. - Дай-ка, я те вытру... весь лик у те земляничный, папашенька как уважил...- смеется Горкин и вытирает меня ладонью.- И был, и не был! Я смотрю на лукошко с земляникой...- будто прошло виденьем.
ПОД ТРОИЦЕЙ
Троица совсем близко. Встречные говорят: - Вон на горку подняться - как на ладоньке вся Троица! Невесело так плетутся: домой-то идти не хочется. Мыто идем на радость, а они уж отрадовались, побывали-повидали, и от этакой благодати опять в мурью*. Что же, пожили три денька, святостью подышали,- надо и другим дать место. Сидят под елками - крестики, пояски разбирают, хлебца от Преподобного вкушают,- ломтем на дорожку благословил. На ребятках новые крестики надеты, на розовых тесемках,- серебрецом белеют. Спрашиваем: ну, как... хорошо у Троицы, народу много? Уж так-то, говорят, хорошо... и надо бы быть лучше, да некуда. А какие поблаголепней - из духовного причитают: - Уж так-то благоуветливо, так-то все чинно-благоподатливо да сладкогласно... не ушел бы! А народу - полным-полнехочко. - Да вы,- говорят,- не тревожьтесь, про всех достанет. А чуть нестача какая - похлебочки ли, кашки,- благословит отец настоятель в медном горшке варить, что от Преподобного остался,- черпай-неочерпаемо! Радостная во мне тревога. Троица сейчас... какая она, Троица? Золотая и вся в цветах? Будто дремучий бор, и большая-большая церковь, и над нею, на облачке, золотая икона - Троица. Спрашиваю у Горкина, а он только и говорит: "А вот увидишь". Погода разгулялась, синее небо видно. Воздух после дождя благоуханный, свежий. От мокрого можжевельника пахнет душистым ладаном. Домна Панферовна говорит - в Ерусалиме словно, кипарисовым духом пахнет. Там кипарис-древо, черное, мохнатое, как наша можжевелка, только выше домов растет. Иконки на нем пишут, кресты из него режут, гробики для святых изготовляют. А у нас духовное дерево можжевелка, под иконы да под покойников стелют. Веселые луговинки полны цветов - самая-то пора расцвета, июнь месяц. В мокрой траве, на солнце, золотятся крупные бубенцы, никлые от дождя, пушистые, потрясешь над ухом - брызгают-звенят. Стоят по лесным лужайкам, как тонкие восковые свечки, ночнушки-любки, будто дымком курятся,ладанный аромат от них. И ромашки, и колокольчики... А к Вифании, говорят, ромашки...- прямо в ладонь ромашки!.. Анюта ползает по лужкам в росе, так и хватает любки. Кричит, за травой не видно: - Эти, бабушка, какие в любовь присушивают, в запазушку кладут-то?.. А Домна Панферовна грозится: - Я тебя, мокрохвостая, присушу! Не время рвать-то, Троица сейчас, за горкой. Кривая все на лужки воротит. И Горкин нет-нет - и остановится, подышит: - Ведь это что ж такое... какое же растворение! Прямо-те не надышишься... природа-то Господня. Все тут исхожено Преподобным, огляжено. На всех-то лужках стоял, для обители место избирал. Федя говорит, как Преподобный, отроком когда был, лошадку потерял-искал, а ему старец святой явился и указал: "Вон пасется твоя лошадка!" - и просвиркой благословил. Антипушка и говорит: - Ишь, с лошадкой тоже хозяйствовал, не гнушался. - Как можно гнушаться,- говорит Горкин радостно,- он и с топориком трудился, плотничал, как и мы вот. Поставит мужичку клеть там, сенцы ли денег нипочем не возьмет! "Дай,- скажет,- хлебца кусочек, огрызочков каких лишних, сухих... с меня и будет". Бедных как облегчал, сердешный был. С того все и почитают, за труды-молитвы да за смирение. Ну до чего ж хорошо-то, Господи!.. Федя идет босой, сапоги за спиной, на палочке. Совсем обезножел, говорит. И скучный. И сапоги у него разладились - подметки с дождя, что ли, отлетели. Поутру в Хотькове Горкину говорил, что у Троицы сапоги покупать придется, босого-то к архимандриту, пожалуй, не допустят - в послушники проситься. Горкин и пошутил: - А ну-ка скажет архимандрит - ай сапоги-то пропил? А Домна Панферовна и говорит тут: - С чего ты это по сапогам соскучился? ай есть кому на тебя смотреть, пощеголять перед кем? А это она - потом уж сама сказала - над Федей пошутила, что внучке старушкиной земляничку все набирал. Вот он и заскучал от утра, что сапоги-то, не миновать, надо покупать. А старушка с молодкой в Хотькове поотстали, иеромонах там взялся отчитывать над внучкой, для поправки. За дорогу-то попривыкли к ним, очень они приятные,- ну, и скучно. Смотрит на лужок Федя - и говорит: - Эх, поставить бы тут келейку да жить! А Домна Панферовна ему, в шутку: - Вот и спасайся, и сапог лаковых не надо. А поодаль еще кому поставишь, земляничку будешь носить, ради души спасения. Федя даже остановился и сапоги уронил. - Грех вам, Домна Панферовна,- говорит,- так про меня думать. Я как сестрице братец... а вы мысли мои смущаете. А она на язык вострая, не дай Бог: - Нонче сестрица, а завтра - в глазах от нее пестрится! Я тебя от греха отвела, бабушке пошептала, чтоб отстали. И кралечка-то заглядываться стала... на твои сапоги! Горкин тут рассердился, что не по этому месту такие разговоры неподобные, и скажи: - Это ты в свахах в Москве ходила - и набралась слов, нехорошо. И стали ссориться. Антипушка и говорит, что отощали мы от пощенья, на одних сухариках другой день, вот и расстроились. А на Домну Панферовну бес накатил, кричит на Антипушку: - Ты еще тут встреваешься! На меня командеров нет!.. Я сто дней на одних сухариках была, как в Ерусалим ходила... и в Хотькове от грибной похлебки отказалась, не как другие... во святые-то просятся! Горкин ей говорит, что тут во святые никто не просится, а это уж как Господь соизволит... и что и он от похлебки отказался, а копченой селедки в уголку не грыз, как люди спать полегли. Ну, тут Домна Панферовна и приутихла. - И нечего спориться,- Горкин-то говорит,- кто может - тот и вместит, в Писаниях так сказано. А поговеем, Господь сподобит,- в "блинных" у Троицы заправимся, теперь недолго. И все мы повеселели, и Федя даже. Мы с Анютой рвем для Кривой цветочки, и она тоже рада, помаргивает - жует. А то бросит жевать и дремлет, висят на губе цветочки. А то присядем - и слушаем, как тихо, пчелки только жужжат-жужжат. Шишечка упадет, кукушка покукует - послушает. И вот будто далёко...- звон?.. - Благовестят, никак... слыхал?..- прислушивается Горкин и крестится.- А ведь это у Троицы, к "Достойно"* звонят... горкой-то приглушает?.. У Троицы. Самый ее звон, хороший такой, ва-жный... Нет, только кукушку слышно, голосок ей дождем обмыло,- такая гулкая. А будто и звон?.. За горкой сейчас откроется.
Федя уже на горке, крестится...- Троицу увидал? Я взбегаю и вижу...Троица?.. Блеск, голубое небо - и в этом блеске, в голубизне, высокая розовая колокольня с сияющей золотой верхушкой! Верхушка дрожит от блеска, словно там льется золото. Дальше - боры темнеют. Ровный, сонный как будто, звон. Я слышу за собой тяжелое дыханье, вздохи. Горкин, без картуза, торопливо взбирается, весь мокрый, падает на колени, шепчет: - Тро-ица... ма-тушка... до-шли... сподобил Господь... Потирает у сердца, крестится, с дрожью вжимая пальцы. Я спрашиваю его, где Троица? Его голова трясется, блестит от поту; надавка от картуза на лбу кажется темной ниткой. - Крестись, голубок...- говорит он устало, слабо,- вон Троица-то наша... Я крещусь на розовую колокольню, на блистающую верхушку с крестиком, маленьким, как на мне, на вспыхивающие пониже искры. Я вижу синие куполки, розовые стены, зеленые колпачки башенок, домики, сады... Дальше - боры темнеют. Все вздыхают и ахают - Господи, красота какая! Все поминают Троицу. А я не вижу, где Троица. Эта колокольня - Троица? блистающая ее верхушка? Я спрашиваю - да где же Троица?! Горкин не слышит, крестится. Антипушка говорит: - Да вон она, вся тут и есть Троица! Я тяну Горкина за рукав. Он утирает слезы, прихватывает меня, радуется, плачет и говорит-шепчет: - Дошли мы с тобой до Троицы, соколик... довел Господь. Троица... вон она... вся тут и Троица, округ колокольни-то, за стенами... владение большое, самая Лавра-Троица. Во-он, гляди... от колокольни-то в левой руке-то будет, одна главка золотенька... самая Троица тут Живоначальная наша... соборик самый, мощи там Преподобного Сергия Радонежского, его соборик. А поправей колокольни, повыше-то соборика, главки сини... это собор Успенья. А это - посад, домики-то под Лаврой... Сергиев посад зовется. А звон-то, звон-то какой, косатик... покойный, ва-жный... Ах, красота Господня!.. Я слышу ровный, сонный как будто, звон.
Подбегает мальчик с оладушком, кричит нам: - Папаша вас зовет в гости!.. на дачу!..- И убежал. Какой папаша? Смотрим - а это от Спаса-в-Наливках дьякон, со всей своей оравой. Машет красным платком из елок, кричит, как в трубу, зычно-зычно: - Эй, на-ши, замоскворецкие!.. в гости ко мне, на дачу!.. Надо бы торопиться, а отказаться никак нельзя: знакомый человек, а главное - что лицо духовное. Смотрим - сидят под елками, как цыганы, и костерок дымится, и телега, огромная, как барка. И всякое изобилие закусок, и квас бутылочный, и даже самоварчик! Отец дьякон - веселый, красный, из бани словно, в летнем подряснике нараспашку, волосы копной, и на нем ребятишки виснут, жуют оладушки. Девочки все в веночках, сидят при матери. Дьяконица такая ласковая, дает мне оладушек с вареньем, велит девочкам угощать меня. Так у них хорошо, богато, белорыбицей и земляникой пахнет, жарятся грибы на сковородке - сами набрали по дороге,- и жареный лещ на сахарной бумаге. Дьякон рассказывает, что это сами поймали в Уче, с пушкинским батюшкой, по старой памяти бредешком прошлись. Лошадь у них белая, тяжелая, ломовая, у булочника для богомолья взяли. Едут уж третий день, с прохладцей, в лесу ночуют, хоть и страшно разбойников. А на случай и лом в телеге. Дьякон всех приглашает закусить, предлагает "лютой перцовки", от живота,- всегда уж прихватывает в дорогу, от холеры,- но Горкин покорно благодарит: - Говеем, отец дьякон... никак нельзя-с! И ни лещика, ничего. Дьякон жмет-трясет Горкина, смеется: - А-а, подстароста святой... прежде отца дьякона в рай хочешь? Вре-ошь! И показывает за елки: - Вон грешники-то самые отчаянные, как их пораскидало... любимые-то твои! Ну-ка, пробери их, Панкратыч. В Пушкине мужики за песнопения так заугощали. На телегах помчали, а тут и свалили, я уж позадержал. А то прямо к Троице везти хотели, из уважения. А это наши васильевские певчие в елках спят, кто куда головой,- под Мытищами их видали: Ломшаков и Батырин с Костиковым. Дьякон шутит: - На тропарях - на ирмосах* так и катятся всю дорогу, в рай прямо угодят! Дьяконица все головой качает и отнимает у дьякона графинчик: - Сам-то не угоди! Пожалели мы их, поохали. Конечно, не нам судить, а все-таки бы посдержаться надо. Ломшачок только-только из больницы выписался - прямо у смерти вырвался Дьякон Горкину белорыбицы в рот сует, кричит: - Нипочем без угощенья не отпущу! Уж дьяконица его смирила: - Да отец... да народ ведь смотрит! да постыдись!.. Только бы уйти впору, а она расспрашивает, не случилось ли чего в дороге,- вон, говорят, у Рахманова щепетильщик купца зарезал, и место они видали, трава замята,- лавочник говорил. Ну, мы ей рассказали, что это неправда все, а в Посаде один зарезался. А она все боялась, как в лесу-то заночевали, да дождик еще пошел. Дьякон-то хоть и очень сильный, а спит как мертвый: за ноги уволокут - и не услышит. И что же еще, оказывается. Говорит - двух воров в Яузе парень один топил, лаковы сапоги с сонного с него сняли... ну, нагнал, отбил сапоги, а их в Яузу покидал, насилу выплыли. Народ по дороге говорил - видали сами. Ну, мы ей рассказали, как было дело, что это самый вот этот Федя богохульников в речке наказал, а лаковы сапоги расслабному пареньку пожертвовал. Дьяконица стала его хвалить, стала им любоваться, а Федя ни словечка не выговорит. Дьякон его расцеловал, сказал: - Быть тебе ве-ли-ким подвижником! Будто печать на лице такая, как у подвижников. А тут и певчие пробудились, узнали нас, ухватились за Горкина и не отпускают: выпей да выпей с ними! - Ты,- говорят,- самый наш драгоценный, тебе цены нет... выпьем все за твое здоровье, да за отца дьякона, да за матушку дьяконицу и тебе любимое пропоем - "Ны-не отпущаеши раба Твоего"...* и тогда отпустим! Никак не вырвешься. И отец дьякон за Горкина уцепился, на колени к себе голову его прижал - не отпускает. Дьяконица уж за нас вступилась, заплакала, а за ней девочки в веночках заплакали. - Что же это такое... погибать мне с детьми-то здесь?! Ну, стали мы ее утешать, Горкин уж листик белорыбицы за щеку положил, съел будто, и перцовки для виду отпил - зубы пополоскал и выплюнул. Очень они обрадовались и спели нам "Ныне отпущаеши". И так-то трогательно, что у всех у нас слезы стали, отец дьякон разрыдался. И много народу плакало из богомольцев, и даже копеечек наклали. А которые самые убогие...- им отец дьякон сухариков отпускал по горсти, "из бедного запасца": целый мешок на телеге был у него, для нищих. Хотели еще свежими грибками угощать и самовар ставить - насилу-то вырвались мы от них, чтобы от греха подальше.
Горкин и говорит, как вырвались да отошли подальше: - Ах, хороший человек отец дьякон, ду-ша человек. Знаю его, ни одного-то нищего не пропустит, последнее отдаст. Ну, тут, на воздухе, отдыхает, маленько разрешает... да Господь простит. А Домна Панферовна стала говорить: как же это так, лицо духовное, да еще и на богомолье...- напротив Горкину. А Горкин ей объясняет, через чего бывает спасение: грех не в уста, а из уст! - Грех, это - осудить человека, не разобрамши. И Христос с грешниками пировал, не отказывал. А дьякон богадельню при церкви завел, мясника Лощенова подбил на доброе дело. И певчие люди хорошие, наянливы* маленько только... а утешение-то какое, народ-то как плакал, радовался! Прости Ты им, Господи. А мы не судьи. Ты вон и женский пол, а на Рождестве как наклюкалась... я те не в осуду говорю, а к примеру. Сказал от души, а он-то уж тут как тут. Домна Панферовна закипела и Давай, давай все припоминать, что было. То, да то, да это, да вот как на свадьбе гробовщика Базыкина, годов пятнадцать тому, кого-то с лестницы волокли... Горкин задрожал было на нее так руками - потом затряс головой и закрылся, не видеть чтобы. И так его жалко стало, и Домна Панферовна стала махать и плакаться, и богомольцы стали подходить. И тут Федя заплакал и упал на коленки перед нами - и всех тут перепугал. Говорит, в слезах: - Это от меня пошел грех, я вас смутил-расстроил... земляничку собирал, с того и разговор был давеча... а у меня греха в мыслях не было... простите меня, грешного, а то тяжело мне!.. И - бух! - Горкину в ноги. Стали его подымать, а он и показывает рукой вперед: - Вот какой пример жизни!.. Глядим - а меж лесочками, как раз где белая дорога идет, колокольня-Троица стоит, наполовину видно,- будто в лесу игрушка. И говорит Федя: - Вот, перед Преподобным, простите меня, грешного! Так это нас растрогало - как чудо! Будто из лесу-то сам Преподобный на нас глядит, Троица-то его. И стали все тут креститься на колоколенку, и просить прощенья у всех, и в ноги друг дружке кланяться, перед говеньем. А тут еще богомольцы поодаль были. Узнали потом, почему мы друг дружке кланялись, и говорят: - Правильные вы, глядеть на вас радостно. А то думалось, как парень-то упал,- вора, никак, поймали, старичка, что ли, обокрал, босой-то, ишь как прощенья просит! А вы вон какие правильные. Позадержались так-то, а Кривая пошла себе, насилу-то мы ее догнали.
А тут уж и Посад виден, и Лавра вся открывается, со всеми куполами и стенами. А на розовой колокольне и столбики стали обозначаться, и колокола в пролетах. И не купол на колокольне, а большая золотая чаша, и течет в нее будто золото от креста, и видно уже часы и стрелки. И городом уж запахло, дымком от кузниц. Горкин говорит - сейчас первым делом Аксенова надо разыскать, свой дом у него в Посаде - Трифоныч Юрцов на записке записал,- игрушечное заведение у него*, все его тут знают, из старины. У него и пристанем по знакомству, строение у него богатое, Кривую есть где поставить, и от Лавры недалеко. А главное - человек редкостный, раздушевный. Идем по белой дороге, домики уж пошли, в садочках, и огороды с канавами, стали извощики попадаться и подводы. Извощики особенные, не в пролетках, а троицкие, широкие, с пристяжкой. Едет возчик, везет лубяные короба. Спрашиваем - дом Аксенова в какой стороне будет? А возчик на нас смеется: - Ну, счастливы вы... я от Аксенова как раз! Спрашивает еще, какого нам Аксенова, двое их: игрушечника Аксенова или сундучника? Сказали мы. Оказывается, в коробах-то у него игрушки, везет в Москву. Показывает нам, как поближе. Такая во мне радость: и Троица, и игрушки, и там-то мы будем жить! А колокольня все вырастает, вырастает, яснеет. Видно уже на черных часах время, указывает золотая стрелка. И вот мы слышим, как начинают играть часы - грустными переливами, два раза. К вечерням и добрались, как раз.
У ТРОИЦЫ НА ПОСАДЕ
Прощай, дорожка...- пошла на Лавру и дальше, на города, борами. Мы - в Посаде, у Преподобного. Ходим по тихим уличкам, разыскиваем игрушечника Аксенова, где пристать. Торопиться надо - меня на гостиницу отвести, папашеньке передать с рук на руки, Горкину надо в баню сходить помыться после дороги, перед причастием, да Преподобному поклониться, к мощам приложиться, да к Черниговской, к старцу Варнаве, сбегать поисповедаться, да всенощную захватить в соборе,- а тут путного слова не добьешься, одни мальчишки. Спрашиваем про Аксенова, а они к овражку куда-то посылают, на бугорок, где-то за третьей улицей. А мы измучились, затощали, с утра в рот ничего не брали, жара опять... Домна Панферовна сунулась попросить напиться, а на нее из ворот собака - и ни души. И возчик-то путем не сказал, а - ступайте и спрашивайте Аксенова, всякий его укажет! А всякого-то и нет. Стучим в ворота - не отзываются. А где-то варенье варят, из сада пахнет - клубничное варенье,- и будто теплыми просфорами или пирогами?..- где-то люди имеются. Горкин говорит час-то глухой: в баню, гляди, ушли, суббота нынче; а которые, пообедавши, спят еще, да и жарко, в домах, в холодке, хоронятся. Самая-то кипень у Лавры, а тут затишье, посад, жизнь тут правильная, житейская, торопиться некуда, не Москва. Улицы в мягкой травке, у крылечек "просвирки" и лопухи, по заборам высокая крапива,- как в деревне. Дощатые переходы заросли по щелям шелковкой, такой-то густой и свежей, будто и никто не ходит. Домики все веселые, как дачки,- зеленые, голубые; в окошках цветут гераньки и фуксии и стоят зеленые четверти с настоем из прошлогодних ягод; занавески везде кисейные, висят клетки с чижами и канарейками,- и все скворешники на березах. А то старая развалюшка попадется, окна доской зашиты. А то каменный, облупленный весь, трава на крыше. Сады глухие, с гвоздями на заборах, чтобы не лазили яблоки воровать; видно зеленые яблочки и вишни. Высоко змей стоит, поблескивает на солнце, слышно - трещит трещоткой. И отовсюду видно розоватую колокольню-Троицу: то за садом покажется, то из-за крыши смотрит - гуляет с нами. Взглянешь - и сразу весело, будто сегодня праздник. Всегда тут праздник, словно Он здесь живет. Анюта устала, хнычет: - Все животики, бабушка, подвело... в харчевенку бы какую!.. А Домна Панферовна ее пихает: вызвалась - и иди! И Федя беспокоится. В лесу-то разошелся, а тут, на посаде, и заробел: - Ну, как я босой - да в хороший дом? Только я вас свяжу, в странноприимную пойду лучше. Ноги у него в ссадинах, сапоги уж не налезают, да и нечему налезать, подметки отлетели. А мне к Аксенову хочется, к игрушкам. И Антипушка говорит - надо уж добиваться, Трифоныч-то хвалил: и обласкает, и Кривую хорошо поставим, и за добришко-то не тревожиться, не покрадут в знакомом месте. Горкин уж и не говорит ничего, устал. Прошли какую-то улицу, вот Домна Панферовна села на травку у забора и сипит,- горло у ней засохло: - Как хотите, еще квартал пройдем... не найдем - на гостиницу мы с Анюткой, за сорок копеек хорошую комнату дадут. Посидели минутку - Горкин и говорит: - Ладно, последний квартал пройдем, не найдем - на гостиницу все пойдем, не будем уж разбиваться... а Кривую на постоялый, а может, и монахи куда поставят. Слышим из окошка - кукушка на часах три прокуковала. Стали в окошко выкликивать - никого, чижик только стучит по клетке, чисто все померли. Через домик, видим,- старик из ворот вышел, самоварчик вытряхивает в канавку. Спрашиваем его, а он ничего не слышит, вовсе глухой. В ухо ему кричим - где тут Аксенов проживает? А он ничего не понимает, шамкает: "Мы овсом не торгуем". И ушел с самоварчиком. Глядим - стоит у окошка девочка за цветами, выглядывает на нас, светленькая, как ангельчик, и быстро так коску заплетает. Подходим, а она испугалась, что ли, и спряталась. Горкин стал ее вызывать: - Барышня, косаточка... и где тут игрушечник Аксенов, пристать нам надо... пожалуйста, скажите, сделайте милость!.. Схоронилась - и не показывается. Постояли - пошли. Только отошли кто-то нас окликает, да строго так. Глядим - из того же окошка высунулся растерзанный какой-то, в халате, толстый, глазами не глядит, сердитый такой, и у него тарелка красной смородины: - Это зачем вам Аксенова? Говорим - так и так, а он смородину ест, ветки на нас кидает, и все похрипывает - ага, ага. Стал доискиваться - да кто мы такие, да где в Москве проживаем, да много ли дён идем... да небось, говорит, жарко было идти... да что ж это у вас лошадь-то без глаза, да и тележонка какая ненадежная, где вы только такую разыскали?.. Горкин его просит - сделайте нам такое одолжение, скажите уж поскорей, мы пойдем уж,- а он на окошке присел, и все расспрашивает и расспрашивает, и смородину ест. - Да вам,- спрашивает,- какого Аксенова, большого или маленького? И стал нам объяснять, что есть тут маленький Аксенов,- этот троицкие сундучки работает и разную мелкую игрушку, а больше сундучки со звоночками, хорошие сундучки... потому его и зовут сундучником. А то есть большой Аксенов, который настоящий игрушечник... он и росту большого, и богатый, сравнить нельзя его с маленьким Аксеновым... даже и в Сибирь игрушки загоняет, внук у него этим делом орудует, а сам он духовным делом больше занимается, ихнего прихода староста, уважаемый... но только он богомольцев не пускает, с этого не живет, и не слыхано даже про него такое, и даже думать невозможно! - Вы,- говорит,- что-то путаете... вам, верно, сундучник нужен, подумайте хорошенько!.. Увидал нас с Анютой и смородинки по веточке выкинул. Мы ему говорим, что и мы тоже люди не последние, не Христа ради, а по знакомству, сродственник Аксенова нас послал. Горкин ему еще объяснил, что и мы тоже старосты церковные, из богатого прихода, от Казанской, и свои дома есть... - А большие дома? - спрашивает,- до той стороны будет? Нет никакой силы разговаривать. Горкин ему про Трифоныча сказал Аксенов, мол, нашему Трифонычу сродни и Трифоныч у нас лавочку снимает, да второпях-то улицу нам не записал на бумажку, а сказал - Аксенова там все знают, игрушечника, а не сундучника! - Очень,- говорит,- всем нам обрадуется, так и Трифоныч сказал. К нему даже каждый праздник Саня-послушник, Трифоныча внук, из Лавры в гости приходит. Тот смородину доел, повздыхал на нас и показывает на Федю: - И босой этот тоже с вами в гости к Аксенову? и Осман-паша* тоже с вами? - Какой Осман-паша?..- спрашивает его Горкин: совсем непонятный разговор стал. - А вот турка-то эта толстая, очень на Осман-пашу похожа... у меня и портрет есть, могу вам показать. И стал смеяться, на всю-то улицу. А это он про Домну Панферовну, что у ней голова полотенцем была замотана, от жары. Мы тоже засмеялись, очень она похожа на Осман-пашу: мы его хорошо все знали. А она ему: "Сам ты Осман-паша!" Ну, он ничего, не обиделся, даже пожалел нас, какие мы неприглядные, как цыганы. - Жалко мне вас,- говорит,- и хочу вас остеречь... ох, боюсь, путаете вы Аксеновых! И может быть вам через то неприятность. Он хоть и душевный старик, а может сильно обидеться, что к нему на постой, как к постояльщику. Ступайте-ка вы лучше к сундучнику, верней будет. Ну, как угодно, только про меня не сказывайте, а то он и на меня обидится, будто я ему на смех это. Направо сейчас, за пожарным двором, что против церкви, дом увидите каменный, белый, в тупичке. Только лучше бы вам к сундучнику!.. Только отошли, Домна Панферовна обернулась, а тот глядит. - Делать-то тебе нечего, шелапут! - И плюнула. А он ей опять: "Турка! Осман-паша!" Горкин уж побранил ее скандалить сюда пришли, что ли! За угол свернули, а тут баба лестницу на парадном моет, на Федю с тряпки выхлестнула. Стала ахать, просить прощения. Узнала, чего ищем, стала жалеть: - Вам бы к тетке моей лучше пойтить... у овражка хибарочка неподалёчку, и дешево с вас возьмет, и успокоит вас, и спать мягко, и блинками накормит... а Аксенов - богач, нипочем не пустит к себе, и думать нечего! Махонький есть Аксенов, сундучник... он тоже не пускает, а есть у него сестра, вроде как блаженная... ну, она нищих принимает, баньку старую приспособила, ради Христа пускает... а вы на нищих-то словно не похожи. Совсем она нас расстроила. Стало нам думаться - не про маленького ли Аксенова Трифоныч говорил? Ну, сейчас недалёко, спросим, пожарную каланчу видать. Идем, Анюта и визжит - в щелку в заборе смотрит: - Лошадок-то, лошадок... ма-тушки!.. полон-то двор лошадок!.. серенькие все, красивенькие!.. Стали смотреть - и ахнули: лошадками двор заставлен! Стоят рядками, на солнышке, серенькие все, в яблочках... игрушечные лошадки, а как живые, будто шевелятся, все блестят! И на травке, и на досках, и под навесом, и большие, и маленькие, рядками, на зеленых дощечках, на белых колесиках, даже в глазах рябит,- не видано никогда. Одни на солнышке подсыхают, а другие - словно ободранные, буренькие, и их накрашивают. Старичок с мальчишками на корточках сидят и красят, яблочки и сбруйку выписывают... один мальчишка хвостики им вправляет, другой - с ведеркой, красные ноздри делает. И так празднично во дворе, так заманчиво пахнет новенькими лошадками - острой краской, и чем-то еще, и клеем, и... чем-то таким веселым,- не оторвешься, от радости. Я тяну Горкина: - Горкин, милый, ради Христа... зайдем посмотреть, новенькую купи, пожалуйста... Го-ркин!.. Он согласен зайти,- может быть, говорит, тут-то и есть Аксенов, надо бы поспросить. Входим, а старичок сердитый, кричит на нас, чего мы тут не видали? И тут же смиловался, сказал, что это только подмастерская Аксенова, а главная там, при доме, и склад там главный . а работают на Аксенова по всему уезду, и человек он хороший, мудрый, умней его на Посаде не найдется, а только он богомольцев не пускает, не слыхано. Погладили мы лошадок, приценились, да отсюда не продают. Вытащил меня Горкин за руку, а в глазах у меня лошадки, живые, серенькие,- такая радость. И все веселые стали от лошадок. Вышли опять на улицу - и перед нами прямо опять колокольня-Троица, с сияющей золотой верхушкой, словно там льется золото.
Приходим на площадь, к пожарной каланче, против высокой церкви. Сидят на сухом навозе богомольцы, пьют у басейны воду, закусывают хлебцем. Сидит в холодочке бутошник, грызет подсолнушки. Указал нам на тупичок, только поостерег - не входите в ворота, а то собаки. Велел еще - в звонок подайте, не шибко только: не любит сам, чтобы звонили громко. Приходим в тупичок, а дальше и ходу нет. Смотрим - хороший дом, с фигурчатой штукатуркой, окна большие, светлые, бемского стекла, зеркальные,- в Москве на редкость; ворота с каменными столбами, филенчатые, отменные. Горкин уж сам замечательный филенщик, и то порадовался: "Сроботано-то как чисто!" И стало нам тут сомнительно, у ворот,- что-то напутал Трифоныч! Сразу видно, что милиенщики тут живут, как же к ним стукнешься. А добиваться надо. Ищем звонка, а тут сами ворота и отворяются, в белом фартуке дворник творило держит, и выезжает на шарабане молодчик на рысаке, на сером в яблоках,- живая красота, рысак-то! - и при нем красный узелок: в баню, пожалуй, едет. Крикнул на нас: - Вам тут чего, кого?.. А Кривая ему как раз поперек дороги. Крикнул на нас опять: - Принять лошадь!.. мало вам места там!.. Дворник кинулся на Кривую - заворотить, а Горкин ему: - Постой, не твоя лошадка, руки-то посдержи... сами примем! А молодчик свое кричит: - Да вы что ж тут это, в наш тупичок заехали - да еще грубиянить?!. Вся наша улица тут! Я вас сейчас в квартал отправлю!.. А Горкин Кривую повернул и говорит, ничего, не испугался молодчика: - Тут, сударь, не пожар, чего же вы так кричите? Позвольте, нам спросить про одно дело надо, и мы пойдем...- сказал, чего нам требуется. Молодчик на нас прищурился, будто не видит нас: - Знать не знаю никакого Трифоныча, с чего вы взяли! и родни никакой в Москве, и богомольцев никаких не пускаем... в своем вы уме?! Так на нас накричал, словно бы генерал-губернатор. - Сам князь Долгоруков так не кричат,- Горкин ему сказал,- вы уж нас не пугайте, а то мы ужасно как испугаемся!.. А тот шмякнул по рысаку вожжами и покатил, пыль только. Ну, будто плюнул. И вдруг, слышим, за воротами неспешный такой голос: - Что вам угодно тут, милые... от кого вы? - Смотрим - стоит в воротах высокий старик, сухощавый, с длинной бородой, как у святых бывает, в летнем картузе и в белой поддевочке, как и Горкин, и руки за спиной под поддевочкой, поигрывает поддевочкой, как и Горкин любит. Даже милыми нас назвал, приветливо так. И чего-то посмеивается,- пожалуй, наш разговор-то слышал. - Московские, видать, вы, бывалые...- И все посмеивается. Выслушал спокойно, хорошо, ласково усмехнулся и говорит: - Надо принять во внимание... это вы маленько ошиблись, милые. Мы богомольцев не пускаем, и родни в Москве у нас нету... а вам, надо принять во внимание, на троюродного братца моего, пожалуй, указали. У него, слыхал я, есть в Москве кто-то дальний, переяславский наш... к нему ступайте. Вот, через овражек, речка будет... там спросите на Нижней улице. Горкин благодарит его за обходчивость, кланяется так уважительно... - Уж простите,- говорит,- ваше степенство, за беспокойство... - Ничего, ничего, милые...- говорит,- это, надо принять во внимание, бывает, ничего. И все на нашу Кривую смотрит. Заворачиваем ее, а он и говорит: - А старая у вас лошадка, только на богомолье ездить. Такой-то обходительный, спокойный. И все прибавляет поговорочку "надо принять во внимание",- очень у него рассудительно выходит, приятно слушать. Горкин так с уважением к нему, опять просит извинить за беспокойство, а он вдруг и говорит, скоро так: - А постойте-ка, надо принять во внимание... тележка?.. откуда у вас такая?.. Дайте-ка поглядеть, любитель я, надо принять во внимание... Ну, совсем у него разговор - как Горкин. Ласково так, рассудительно, и так же поокивает, как Горкин. И глаз тоже щурит и чуть подмаргивает. Горкин с радостью просит: "Пожалуйста, поглядите... очень рады, что по душе вам тележка наша, позапылилась только". Рассказывает ему, что тележка эта старинная. "От его дедушки тележка,- на меня ему показал, а он на тележку смотрит,- и даже раньше, и все на тележку радуются-дивятся, и такой теперь нет нигде, и никто не видывал". А старик ходит округ тележки, за грядки трогает, колупает, оглядывает и так, и эдак, проворно так торопится, что ли, отпустить нас. - Да-да, так-так... надо принять во внимание... да, тележка... хорошая тележка, ста-ринная... Передок, задок оглядел, потрогал. Бегает уж округ тележки, не говорит, пальцы перебирает, будто моет, а сам на тележку все. И Горкин ему нахваливает - резьба, мол, хорошая какая, тонкая. - Да...- говорит,- тележка, надо принять... работка редкостная!.. Присел, подуги стал оглядывать, "подушки"... - Так-так... принять во внимание...- пальцами так по грядке, и все головой качает-подергивает, за бороду потягивает,- так-так... чудеса Господни... Вскинул так головой на Горкина, заморгал - и смотрит куда-то вверх. - А вот что скажи, милый человек...- говорит Горкину, и голос у него тише стал, будто и говорить уж трудно, и задыхается,- почему это такое эта вот грядка чисто сработана, а эта словно другой руки? узорчики одинаки, а... где, по-твоему, милый человек, рисуночек потончей, помягчей? а? А тут стали любопытные подходить от площади. Старик и кричит дворнику: - Ворота за нами запирай! - А вы, милые,- нам-то говорит,- пройдемте со мной во двор, заворачивайте лошадку!.. И побежал во двор. А нам торопиться надо. Горкин с Антипушкой пошептался: "Старик-то, будто не все у него дома... никак, хочет нас запереть?" Что тут делать! А старик выбежал опять к воротам, торопит нас, сам завернул Кривую, машет-зовет, ни слова не говорит. Пошли мы за ним, и страшно тут всем нам стало, как ворота-то заперли. - Ничего-ничего, милые, успеете...- говорит старик,- надо принять во внимание... минутку пообождите. И полез под тележку, под задние колеса! Не успели мы опомниться, а он уж и вылезает, совсем красный, не может передохнуть. - Та-ак... так-так... надо принять... во внимание... И руки потирает. И показывает опять на грядки: - А разноручная будто работка... что, верно?.. И все головой мотает. Горкин пригляделся, да и говорит, чтобы поскорей уж отделаться: - Справедливо изволите говорить: та грядка почище разузорена, порисунчатей будет, поскладней, поприглядней... обей хороши, а та почище. Стоим мы и дожидаемся, что же теперь с нами сделают. Ворота заперты, собаки лежат лохматые, а которые на цепи ходят. Двор громадный, и сад за ним. И большие навесы все, и лубяные короба горой, а под навесами молодцы серых лошадок и еще что-то в бумагу заворачивают и в короба кладут. И пить нам смерть хочется, а старик бегает округ тележки и все покашливает. Поглядел на дугу, руками так вот всплеснул и говорит Горкину: - А знаешь, что я те, милый человек, скажу... надо принять во внимание?.. Горкин просит его: - Скажите уж поскорей, извините... очень нам торопиться надо, и ребятишки не кормлены, и... А старик повернулся и стал креститься на розовую колокольню-Троицу: и сюда она смотрит, стоит как раз на пролете между двором и садом. - Вот что. Сам Преподобный это, вас-то ко мне привел! Господи, чудны дела Твоя!.. А мы ничего не понимаем, просим нас отпустить скорей. Он и говорит, строго будто: - Это еще неизвестно, пойдете ли вы и куда пойдете... надо принять во внимание! Как фамилия вашему хозяину, чья тележка? Та-ак. А как к нему эта тележка попала? Горкин говорит: - Давно это, я у них за сорок годов живу, а она и до меня была, и до хозяина была, его папаше от дедушки досталась... дедушка папашеньки вот его...- на меня показал,- к хохлам на ней ездил, красным товаром торговал. - А посудой древяной не торговал?.. ложками, плошками, вальками, чашками... а?.. Горкин говорит - слыхал так, что и древяной посудой торговали они... имя ихнее старинное, дом у них до француза еще был и теперь стоит. Тут старик - хвать его за плечо, погнул к земле и под тележку подтаскивает: - Ну так гляди, чего там мечено... разумеешь?.. Тут и все мы полезли под тележку, и старик с нами туда забрался, ерзает, будто маленький, по траве и пальцем на задней "подушке" тычет. А там, в черном кружочке, выжжено - "А". - Что это,- говорит,- тут мечено... аз? - Аз...- Горкин говорит. - Вот это,- говорит,- я самый-то и есть, аз-то, надо принять во внимание! И папаша мой тут - аз! А-ксе-нов! Наша тележка!.. Вылезли мы из-под тележки. Старик красным платком утирается, плачет словно, смотрит на Горкина и молчит. И Горкин молчит и тоже утирается. И все молчим. Что же он теперь с нами сделает,- думаю я,- отнимет у нас тележку? И еще думаю: кто-то у него украл тележку и она к нам попала?.. И потом говорит старик: - Да-а... надо принять во внимание... дела Твоя, Господи! И Горкин тоже, за ним: - Да-а... Да что ж это такое, ваше степенство, выходит? - Господь!..- говорит старик.- Радость вы мне принесли, милые... вот что. А внук-то мой давеча с вами так обошелся... не объезжен еще, горяч. Батюшкина тележка! Он эту сторону в узор резал, а я ту. Мне тогда, пожалуй, и двадцати годов не было, вот когда. И мету я прожигал, и клеймило цело, старинное наше, когда еще мы посуду резали-промышляли. Хором-то этих в помине не было. В сарайчике жили... не чай, а водичку пили! Ну, об этом мы потом потолкуем, а вот что... Вас сам Преподобный ко мне привел, я вас не отпущу. У меня погостите. . сделайте мне такое одолжение, уважьте!.. Прямо - как чудо совершилось. Стоим и молчим. И Горкин смотрит на тележку - и тоже как будто плачет. Стал говорить, а у него голос обрывается, совсем-то слабый, как когда мне про грех рассказывал: - Сущую правду изволили сказать, ваше степенство, что Преподобный это...- И показывает на колокольню-Троицу.- Теперь и я уж вижу, дела Господни. Вот оно что... от Преподобного такая веща-красота вышла - к Преподобному и воротилась, и нас привела. На выезде ведь мы возчика вашего повстречали, счастливыми нас назвал, как спросили его про вас, не знамши! Путались как, искамши... и отводило нас сколько, а на ваше место пришли... привело! Преподобный и вас, и нас обрадовать пожелал... видно теперь воочию. Ну, мог ли подумать, а?! И тележку-то я из хлама выкатил, в ум вот вошло... сколько, может, годов стояла, и забыли уж про нее... А вот дождалась... старого хозяина увидала!.. И покорнейше вас благодарим, не смеем отказаться, только хозяину надо доложить, на гостинице он. - Ка-ак, и сам хозяин здесь?! - спрашивает старик - На денек верхом прискакал... будто так вот и надо было! - Так я,- говорит,- хотел бы очень с ними познакомиться. Передайте им - прошу, мол, их ко мне завтра после обедни чайку попить и пирожка откушать. Просит, мол, Аксенов. Мы и поговорим. А у меня в саду беседка большая, вам там покойно будет, будете мои гости Го-споди-Го-споди... и надо же так случиться!.. И все на тележку смотрит. И мы смотрим. Стоит и все оглаживает грядки и головой качает. Прямо - как чудо совершилось.