[415x500]
Глава первая

Если это не любовь, то, что это?...

Так начинаются главы сотни любовных романов. Именно с этой фразы. Мой роман будет непохож на другие. Это я знаю точно. Моя жизнь, пропущенная через этот роман, длинною почти что в тридцать лет, совершенно непохожа на другие. А, впрочем, она такая же, как у всех. Морозное февральское утро 1978 года. Узоры на стеклах почти во все окно. Такой стужи давно не было. Давно - давно. Я сижу в маленькой кухне, держу в руках черно - белую ребристую коробку радиоприемника. Он, кажется, сломан. Из него едва слышно доносится голос, и бархатные, низкие его ноты завораживают меня. Это похоже на колдовство и на правду живого присутствия одновременно, и я не знаю, что лучше, потому что оцепенение мое проходит только тогда, когда заканчивается мелодия. Когда голос затихает, не звучит больше, теряясь в волнах эфира.

Душа чем - то опустошена в этот момент, но чем? Недавней потерей детства. Минутной, секундной. Внезапной, как полет птицы, как ее вскрик в летней ночи, когда туман еще цепляется за ветки деревьев, сонными облачками и влажными каплями, превращающимися в росу. Этот человек поет о любви. Печально. И мягкая нота щемит сердце. Странно никогда раньше, я не испытывала такой боли! Боли, наполненной чем -то загадочно светлым, словно солнечный луч, ожегший ладошки. Я так люблю подставлять ладошки солнцу, брызгать его на лицо, даже если для этого нужно очень рано встать! Ведь так здорово умываться солнцем, хоть оно с трудом пробивается сквозь белую толщу зимних туч. Этот человек поет о любви. И, кажется, я начинаю понимать, что это такое, любовь! Впервые. Совершенно не задумываясь, легко, как с нотного листа, я начинаю повторять за ним слова, непонятные для меня. В тот миг сразу же ставшие понятными. Может быть, потому что я просто вставляю в них свой смысл, вкладываю весь пыл своей, совсем еще детской души, которая в тот день, а точнее, зимний холодный вечер (стояли почти пятидесятиградусные морозы) стремительно начинает взрослеть?

Именно тогда, с песни "A tio" начался наш с ним роман. Роман, длинною почти в тридцать лет. Роман, длящийся до сих пор. Магнетическое влияние того непонятного, что исходило от Него самого, и что позже, через двадцать с лишком лет после его смерти парапсихологи и психотерапевты совершенно серьезно назвали биоэнергетикой, экстрасенсорными способностями. Тогда я, разумеется, всего этого не знала, да и так ли уж это было важно?..

Глава вторая

Вместе с его голосом - по утрам и в течение дня, - я делала уроки, писала сочинения, Дышала на стекла окон в почти не отапливаемой квартире, постигала премудрости логарифмов и геометрии. И сложность техники. Мне купили магнитофон и первыми записями, конечно же, были записи его концертов. Часто, чтобы их сделать, я просиживала у приемника до поздней ночи. Впитывала в себя эту странную, музыкальную, чуть гортанную речь, и мне казалось, что я знаю французский давно, что сроднилась с ним! Я продолжала все понимать без перевода. На уровне интуиции. Подруги смеялись надо мной, спорили, говорили наперебой, что гораздо популярнее "Абба " Или "Боккара". Я улыбалась. Молчала. Они, устав спорить, прислушивались к голосу, несущемуся с магнитофонной ленты. А через день или два признавались мне, что пытались поймать ночью по приемнику ту самую радиостанцию, "Голос Парижа", на которой чаще других зву-чали его песни... Странно, что я никогда не стремилась его увидеть, хотя " голубой" черно - белый экран в доме - был. Его не было там. Он для моей памяти появился в нем поздно. Слишком. Почти накануне Ухода. Перед тем, как взлететь белым альбатросом ввысь, в небеса. Я не жалела, что зрительно узнала его поздно. Ведь увиденный образ совпал с тем, что я рисовала в своем воображении. С тем, что проецировался из песен, строчек, музыкальных отрывков.

А вот голос его я узнавала всегда и отличала от всех иных голосов. Дума-лось, пой он в водах морских или тихо, из недр земных, и там я его услышу и узнаю. Так оно и было. Ноты песен узнавала на самой минимальной громкости, все переделки, аранжировки и нюансы их звучания были тот-час же мне слышны, видны и понятны сразу. Мне, никогда не знавшей нотной грамоты и не учившей ее... Уже позже я узнала, что и он тоже не учился музыке особенно, специально. Хотя, должно быть, лукавил. Знал азы сольфеджио. Всего то лишь. Гитарные аккорды. Бесхитростные и гармоничные. Не удивилась тому ничуть. У волшебников ведь всегда так. И только так. Иначе не бывает. Просто - не может быть. Но он говорил о себе: "Я не волшебник, я, скорее, исследователь. Я ищу песни, которые будут помогать людям жить. И нет ничего важнее того, что я делаю на сцене".

Глава третья

Мы родились с ним в одно число. Я - пятого июня. Он - пятого ноября. С разницей в тридцать лет. Неполных. Сейчас это вызывает у меня лишь грустную улыбку. Впрочем, нет, нет. Однажды это вызвало у меня слезы отчаяния. Однажды. Лет в 25. Его уже не было. Показывали по телевидению, какие то старые записи его концерта или мимолетный музыкальный отрывок. Кто-то из родных, торопя меня к экрану, с ласковой насмешливостью произнес: " Иди, там твою любовь показывают!" И вот тут из глаз у меня хлынули слезы. Равность лет предполагает сближение. Фантомную возможность его, хотя бы. Я могла бы написать ему письмо, будь я чуть старше. Или будь он - чуть моложе. Но он родился в ноябре тридцать восьмого. Я - в шестьдесят седьмом. Между нами пролегла пропасть. Стран, миров, расстояний и времен. Просто - небытия. Осень не переходит в лето. Никогда, увы!

Но лето переходит в осень. Даря ей свою пышность и нежность красок. Я пишу ему письмо в виде книги. Признание в любви. Я дарю ему свое лето. Почти тридцать лет спустя. В этой книге, странной по форме, где будет всё, кроме биографии, похожей на скучный некролог. Где звезды опустятся на мою ладонь, вместе с солнечными лучами, где в страницы войдет запах парижских улиц. Как пахнут зрелые каштаны? Как шелестит мокрое после дождя шоссе?

Может быть, удастся почувствовать это здесь, в страницах, где спрячутся мелодии и слова его песен?

Глава четвертая

Рассказывать о своем детстве вообще всегда трудно. Мое - было обычным, затерянным на маленьких улицах городка, в котором дождевые тучи неизменно вызывают сначала яростную пыльную бурю.

Я с младенческих лет любила цветы, яркие книжки, голоса птиц и тихий шелест дождя. Подруг у меня было немного, оттого я с восторгом смотрела на каждое новое лицо и непременно доверяла ему свои секреты и тайны. Но какие тайны могут быть у ребенка? Какие секреты? О том, как есть с пальчика крупную ягоду малины? Во что одеть куклу на ее первый бал? Какими далекими кажутся звезды, если на них смотреть с Земли! И самая главная тайна: у Луны, если смотреть на нее прищурившись, сверху, немного курносый, неправильный нос... Честное слово!

А какие тайны были у него? Из какой мозаичной крошки складывалось сложное панно его детства?

Вот обрывки из воспоминаний Джо, разысканные мною в недрах Интернета:

"Я родился в Нью-Йорке, 5 ноября 1938, но по-настоящему открыл для себя этот город значительно позже. Без гроша за душой, но, не теряя оптимизма, мои родители покинули Восточное побережье, когда мне едва исполнилось полтора года. Они обосновались в Калифорнии, куда кинематограф призвал моего отца.
Там я прожил лет десять. Так что все мои детские воспоминания связаны с Калифорнией и с Америкой. Часто говорят (да это и на самом деле так), что Калифорния - земной рай. В "золотом" штате чудесная погода, даже зимой никогда не бывает снега. И потом, там есть море. Тихий океан, который покоряет каждого, кто его хоть раз увидел, и является неотъемлемой частью жизни любого калифорнийца.

Лос-Анджелес - это фантастический, таинственный город. Никому не под силу открыть все его секреты. Он представляет собой что-то вроде огромного пригорода (площадь графства Лос-Анджелес в полтора раза больше территории Бельгии), состоящего из небольших домов, с традиционными лужайкой и садом.

....Я уверен, что детство определяет всю дальнейшую жизнь человека. Мое же было вполне обычным.... "

Глава пятая

Опять это глухое эхо, таинственная перекличка душ. "Обычное детство".

С обычными обидами, детскими мечтаниями: то взлететь ввысь, как маленький эльф, и на всех-всех посмотреть сверху, приставив палец к носу: "Вот Вам!" То уйти далеко за таинственный горизонт. Одной. Одному. Особенно, когда тебя обидели. Неважно, как, почему! Отобрали ли куклу, сломали ли игрушечную ложечку, или из нового, купленного ведерка неправильно сыплется песок. Изо всех дырочек сразу. А надо бы, чтобы и совсем не сыпался. И не важно, каким он будет, песок, шелком сквозящий на пальцах: далекий, калифорнийский, с золотистых и мягких пляжей, или обычный, карьерный, вываленный из тяжелого кузова грузовика прямо у грядки с лилиями и золотым шаром....
Маленький мальчик играет у пожарной лестницы, ловя пальцами золотистые отблески калифорнийского заката А, может быть, погружая их полностью в забавную шерстку маленьких котят, найденных случайно в раз-ломанной коробке.

Он любил этих гибких, грациозных животных - кошек, считая, что они дарят человеку много энергии, и что "в их присутствии человек - всего лишь слуга". Ну да, их и невозможно не любить - настолько они милы всем, что в них присутствует, а самое главное, своей самостоятельностью и полной независимостью от желания твоей руки прикоснуться к мягкой густоте меха. Густота выскальзывает из пальцев, живая игрушка с шипением выгибает спину или показывает царапающий коготок.

"Мряу - мяв! Не трогай меня!" - моментально сужаются в злую щелку зрачки. - "Ты мне мешаешь наслаждаться жизнью. У котенка она тоже очень полная, вот только молока бы напиться вдосталь, хоть из пипетки, хоть с ложечки, хоть из плошечки, стоящей в крохотной кухне с огромной печью".

До сих пор помню, как я была счастлива, когда два котенка, оставленные своенравной мамой - кошкою на произвол судьбы, все - таки выжили и превратились в очаровательных, пушистых созданий редкого окраса: пепельно-серого и угольно - черного, "мефистофельского" с белыми, аккуратными пятнами на грудках и лапах. Но нам грозил переезд, и пришлось расстаться с одним из вынянченных мяукающих созданий. А черного, горделивого Уголька мы оставили у себя. До тех пор, пока он не украсил свежевыкрашенный пол новой квартиры резкими и точными отпечатками своих лап, всех четырех. Как будто печатями скрепил длинную цепочку - дорожку от порога до окна - балкона. Тут уж терпению всегда спокойной прежде мамы, пришел конец, ведь пол - то ей пришлось перекрашивать заново! Своих слез при расставании с мягким и чуть упрямым чертенком, с лукавыми, зелено - золотистыми искрами в глазках я почти не помню. Котенка отдали в хорошие руки без моего присутствия, а меня утешили тем, что ему будет спокойно у объездчика в лесу, на кордоне, там ведь сосны, травы, солнечная воля и много мышей. А еще у объездчика есть коровка, она дает молоко и сметану, значит, Уголек всегда будет сыт. ...Кошка Дассена, Клео, тоже всегда была сыта, потому что открывала холодильник передними лапками, ложась на спину и царапая низ дверцы. Милая миниатюрная пантера Клео, выражающая свой протест долгому отсутствию хозяев тем, что использовала в качестве туалета их тапочки....

Клео, сидящая у него на коленях, пока он впивался глазами в страницы какого то очередного словаря или газеты. Я смотрю на журнальный снимок. Умные, любопытные глаза зверька слегка прищурены, ушки настороже, не расслабились под любящей нервно - чуткой ладонью. Сколько раз и на моих коленях именно так сидели домашние любимцы, подчеркивая каждым изгибом хрупкого тельца полную независимость желаний, любых: прыгнуть, выгнуть спину, выйти вон из комнаты, оцарапать тебя, в конце концов.

Странные совпадения событий и линий наших жизней, которые, при всем желании, не могли совпасть. Ибо, когда все, о чем здесь написано, происходило со мной, ему было уже слегка за тридцать, и его карьера певца уже была в солнечном, слепящем, золотом зените. Только для меня голос его все еще оставался тайной. Увы! В той стране, в которой я жила, Париж казался иной планетой, языки - неким колдовским наречием, а имя Эдит Пиаф, к примеру, оставалось и вовсе за гранью не то, что узнавания, а просто - знания. Мое дачное, почти не зимнее, детство никак не входило, не вписывалось в безбрежные берега Тихого океана и Миссисипи, а уж тем более - Сены и Луары, Роны и Сонны. Увы! Разве могло быть иначе?

Глава шестая

Джо вспоминал о себе: "Есть типично американская традиция: дети сами зарабатывают на карманные расходы. И вот, каждое утро, я вставал в 6 часов и шел мимо церкви св. Грегори и дальше около километра, до школы, разнося газеты. Еще я делал лимонад и продавал его прохожим. В этом не было особой необходимости: мои родители, не будучи богатыми, жили в достатке, и я никогда ни в чем не нуждался. Но, так как этим занимались все американские мальчишки, мне не хотелось быть "белой вороной". Теперь я понимаю, что это было прекрасной школой: очень рано я научился находить достойный выход из любой ситуации".

А меня в любой ситуации выручало мое терпение и любознательность. Часами строила домики и замки из песка, пекла куличи и пирожные. На солнце, слепом и теплом дожде, ветру. Уходить домой не хотела, не желала. Куличи рассыпались, высыхая, я "пекла" их снова, упорно прижимая к краям нарядных формочек тяжелую массу, состоящую из миллиардов разноцветных крупинок едва различимых глазом. Может быть, песок раньше был драгоценными камнями? Изумрудами. Сапфирами? - думала я, сочиняя на ходу, в голове, длинную многостраничную сказку о песке. Она была столь длинна, что не запоминалась, но я сочиняла ее снова, на следующее утро, стряпая бесхитростное угощение для кукол.

С таким же упорством и терпением училась писать в тетрадях цифры и буквы, выводя элегантно - аристократическую, высокомерную " А". Взирающую на меня свысока. Я мстила ей всячески: кляксами в разлинованной тетради, кривой перекладиной, без нарядной, эффектной петельки, но писала ее снова и снова. У меня были свои способы покорения жизненных "Эверестов". Впрочем, нет, и здесь ярко вспоминается странная параллель: в один из дней долгих летних каникул я вышла на улицу и попыталась продать свою нарядную детскую книжку, которую только что прочла в пустой беседке посреди двора, женщине - маляру, красящей фасад дома стоящего рядом с нашим. За пятнадцать копеек. Моя самостоятельность ввергла даму в запачканной краскою косынке и темной малярной блузе, в неподдельное изумление:

- Зачем ты ее продаешь? - строго спросила меня она. Я залилась румянцем и, не найдя, что ей ответить, опрометью побежала назад в свою, близкую подворотню. Действительно, зачем мне были нужны эти пятнадцать копеек? Я не знаю. Мне просто хотелось иметь свои деньги. Блестящие монетки, на которые, я точно знала, можно было купить карандаши, альбом и акварельные краски. А я только недавно выдумала себе новую игру: красить акварелью воду в разные цвета и разливать ее в пустые аптечные пузырьки. Я играла в аптеку. Я лечила кукол и зверей из домашнего вельвета и кусков разноцветного меха: лопоухого чебурашку, медвежонка, поролонового тигренка с одним глазом. А акварельные краски заканчивались....

Моим пациентам нужны были новые лекарства. Но где их взять? Просить маму купить мне новую коробочку было неловко, она и эту, заканчивающуюся, купила совсем недавно. Для рисунков. А не для микстур. Но рисунков не было. А последние капли акварельных зелий бережно выцеживались на детскую пластмассовую ложечку и запихивались в рот медвежонку. У него болели глаза: он слишком долго смотрел на солнце! Милую игру пришлось обрывать на полуслове. Земля, трава и песок, подмешанные в воду, уже не давали такого изумительного "волшебно-акварельного" эффекта, увы! А предприимчивость, такая понятная, где-то в Нью-Йорке или - Лос-Анджелесе, обернулась лишь чувством недоумения и стыда. Я побаивалась, что моя несостоявшаяся "покупательница" придет к моей бабушке и расскажет обо всем. Хуже всего, что она могла подумать, что я украла эту книжку у кого-то. В моей стране книги были в ту пору страшным дефицитом. Как и все остальное, впрочем.

Глава седьмая

…Мы оба любили читать. И читали, что называется " взахлеб". Джо был счастлив, как ребенок, купив все двадцать томов энциклопедии "Британика"… Это все я узнала только недавно, перелистывая страницы его биографии. Он и вообще, мечтал стать писателем. Я, нет, не мечтала. Я мечтала стать балериной.

Хотя, без устали что то выдумывала и сочиняла. Песни лились из меня потоком, я наигрывала мелодии с голоса одним пальцем или тремя, слегка касаясь клавиш игрушечного деревянного фортепьяно, ярко красного цвета Я не запоминала их. То это было танго, то вальс, то своевольная мелодия на стихи "Мой Лизочек так уж мал". Вообще-то, музыку к этим забавным стихам написал Петр Чайковский. Но я не знала, как звучит эта мелодия. Я придумала свою. Я пропевала ее и она каждый раз была иной. Ведь я не знала нот, чтобы записать ее. Да и писать я тогда едва умела. Буквы все еще мне не покорялись.

А Джо вспоминал о себе и любимых книгах в детстве и в юности, коротко, как то застенчиво и странно:

"Я был без ума от комиксов, особенно - от Эрже. Я прочитал и перечитал все выпуски о Тинтине. Когда я учился в университете, мы с друзьями постоянно проверяли друг друга, задавая "каверзные" вопросы: "В какой серии капитан Хеддок сказал вот это?.. Когда профессор Турнесоль был одет таким образом?…" Я обожаю комиксы про Лаки Люка. В 1968 году Мор-рис предложил мне два рисунка к Дальтонам, которыми я очень горжусь. Чуть меньше мне нравится Астерикс. Он меня немного раздражает, возможно, оттого, что в нем собраны все недостатки, присущие французам, особенно их шовинизм. Но это не мешает мне покупать все альбомы Рене Госинни и Альберта Удерцо".

И тут он опять лукавил. При встрече с Беатрис Трак, на одном из студенческих концертов, обмолвился мимоходом невзначай, что Жерар де Нерваль один из его любимых поэтов. Это имя знают далеко не все знатоки литературы. Романтик, пишущий о том, что заставляло трепетать человеческую душу. Такой давний романтик, древний, наравне с Дон Кихотом Сервантеса. Я узнала о нем поздно, уже заканчивая свои шестилетние филологические "штудии". Нерваль, "певец голубой розы, недосягаемых мечтаний и пылких порывов" остался в ларце моей памяти именем и несколькими строками, чтобы всплыть, возникнуть сейчас, именно в эту минуту. И опять возникла параллель, золотой нитью, невидимой, неосязаемой. И - немного непонятной для меня - даже сейчас! Но бывает ли вообще на свете что-то случайное?

Глава восьмая

Джо говорил на шести языках, знал санскрит, итальянский, русский. В его доме была огромная библиотека, журналы и газеты получали и выписывали со всех концов света, а в его личном кабинете с белой мебелью на улице Д`Асси (странное, созвучие, не правда ли?) книжные стеллажи просто ломились под тяжестью томов, чьи золотистые, бежевые красные, зеленые, фиолетовые корешки притягивали к себе лучи солнца, свет, так щедро лившийся в окна...

Лукавил, он всегда лукавил Не выставлял напоказ свою блестящую эрудицию, образованность, тягу к знаниям, впитанную еще в семье, знание культур древних народов, их традиций. Бывая на гастролях во всех частях света, через два-три дня он легко и бегло начинал говорить на языке той страны, в которую приезжал. В его репертуаре были песни всех народов мира, даже африканских колонистов и заключенных! Но об этом подробнее - чуть позже Конечно, тут непременно сказывался уровень семьи, в которой рос Джо. Его отец, Жюль Дассен - выдающийся французский режиссер, снявший фильмы, ставшие классикой кинематографа, ученик и ассистент Альфреда Хичкока, лауреат Каннского фестиваля. И мать, Беатрис Лонер, - выдающаяся скрипачка, солистка оркестра Пабло Кассаля, звезда мирового масштаба, блестящий знаток музыки практически всех жанров, Такие родители не могли не наложить своего яркого, мощного отпечатка на личности детей, которые были чрезвычайно одарены. Своего начала. Потому - зачем удивляться возникновению такого феномена, как Дассен? Но это я говорю уже от себя…..

С четырех лет Джо был знаком с секретами кинокамеры и мечтал "ходить в кино на работу, как папа, каждый день". В шестнадцать лет он с отличием окончил лицей в Гренобле (до этого учился в Международной школе в Женеве, в престижном аристократическом лицее Розей) Мечтал и о кинокарьере, но последовал совету отца: "Ты сможешь делать все, что захочешь, но позже. Ты очень одарен, тебе надо получить хорошее образование. Ты еще успеешь сделать невероятную карьеру, получи сначала хороший диплом, который позволит тебе всегда заработать на жизнь. У тебя все впереди, ты еще очень молод, пожалуйста, послушай меня и сделай маленькое усилие. С дипломом в кармане ты сможешь спокойно заняться тем, что тебе нравится. Но не сейчас...”

Обладая блистательной памятью и любознательностью, юный Джо легко постигал трудности научных дисциплин, которые ждали его на медицинском факультете Мичиганского университета "Энн Арбор" или на кафедре антропологии и этнографии, где он, получив диплом доктора наук, в свои двадцать с небольшим лет (1960 - 64 гг.), мог свободно читать лекции студентам, потрясающе смотрясь в своей черной квадратной шляпе и мантии профессора. По воспоминаниям его сокурсника, швейцарца Бернара: "Джо был максималистом во всем, он работал, как сумасшедший, по ночам, чтобы ничего не упустить. Он был одарен великолепно...... Не сомневаюсь, что он преуспел бы во всем этом, если бы успех в музыке не заставил его свернуть с выбранного пути…”

Впрочем, возможно, что своей блистательной одержимостью Джо просто пытался побороть невероятное потрясение от потери семьи. Незадолго перед началом студенческой жизни старшего сына, в 1955 году, Жюль и Беатрис Дассен развелись. Это глубоко потрясло нервы и основы духа Джо. В горе и в радости, его семья всегда была рядом. Единая, сплоченная. Во всех неудачах, кочевьях, метаниях по Европе, куда их бросала необходимость быть рядом с отцом, не прижившимся в Америке и попавшим в черные списки " маккартизма". Они, семья Дассен, выходцы из Франции, с окраин Австрии и Венгрии (по материнской линии) всегда были единым целым, не мыслили себя друг без друга. Это был его мир, его корни. Корни, которых, в действительности, не имелось…

Почти. Создавались и тиражировались позднее красивые легенды о прямой "русскости" корней Дассена по отцу: дедушка - эмигрант родом из Одессы, потомок знатной семьи, бежавший из Крыма в двадцатых годах.

И, попавший на корабле в далекий Нью-Йорк. Не подтверждено и не опровергнуто никем. Впрочем, а как же иначе? Как объяснить необыкновенную притягательность песен Дассена, его популярность, именно в России? Пусть и с опозданием на десять с лишним лет? Только генами, честное слово!

Юный Джо долго мечтал о том, чтобы талант его отца снова признали, чтобы Жюль снова добился успеха, чтобы он снова занял то место, которого всегда заслуживал. В 1955 году этот счастливый, наконец, день настал, и именно он разлучил их. Жюль Дассен, “святой”, неподкупный, "человек без слабостей", влюбился в другую женщину. В незнакомку…Греческую актрису Мелину Меркури. И ушел к ней. Уехал в Грецию. Туда, где не было пресловутой, нелепой, жесткой, жестокой, опустошающей и безнадежной в своей черноте "охоты на ведьм"…

Глава девятая

…Потрясенная и растерянная разрушением семейной цитадели, ибо идиллии, наверное, никогда и не было - Дассены оба были людьми творческими и темпераментными. Беатрис, тем не менее, старалась держаться, думать о будущем детей, а не о своих бедах и разочарованиях. Беатрис не анализировала причины развала своего брака, но, быть может, самым уязвимым местом в нем было то, что яркая Би Лонер, порою, сама того не желая, затмевала мужа, явностью музыкального таланта, брызжущего во все стороны и тем обстоятельством, что запросто могла содержать всю семью на своим концертные заработки во время их долгих скитаний и бытового неустройства.

Мужчинам, как известно, самостоятельность их второй половины не очень нравится. Зависимость от нее в любой форме - тоже. Их древнее "мамонтовое" подсознание лидера не принимает такой ситуации…

Но это лишь догадки, кружение сердца, наивный анализ наивного биографа Так, или иначе, по взаимному соглашению, Жюль Дассен покинул первую семью, и Джо остался один с матерью и сестрами. Единственный мужчина среди трех женщин… Он безумно любил их, но задыхался от отчаяния и несколько надрывной опеки матери. Он понимал, что ему необходимо сменить обстановку, уехать, побыть наедине с собой и со своим будущим. Может быть, стать самим собою. Именно тогда он выбрал Америку, для учебы, становления себя.

“Я возвращаюсь в Штаты, - заявил он. - Мои предки выбрали эту страну, и я возвращаюсь туда. Я еще ничего не сделал, никто не заносил меня в черные списки. Никто не помешает мне вернуться домой...” По прибытии в США, - вспоминал позднее Джо, - я обратился в бюро трудоустройства при университете, как это делают все студенты, не имеющие денег. На первых порах я мыл посуду в ресторане. Потом стал водителем грузовика, занимался перевозкой растений. Единственная трудность заключалась в том, что 4 дня из 7 я находился в дороге, и для учебы почти не оставалось времени. Мне предложили место повара. Когда нужно зарабатывать на жизнь, то долго не раздумываешь - я согласился. Правда, это продолжалось недолго. В 1959 я стал официантом в кафе. Каждый вечер, когда я разносил напитки, в кафе выступали молодые ребята с гитарами. В то время Америка вновь открывала для себя свой фольклор. Слушая их, я подумал, что тоже мог бы петь. Я взял напрокат гитару, разучил четыре аккорда, и в один прекрасный день договорился с хозяином о выступлении. И, поскольку в этом заведении было принято петь только песни в стиле " фольк", я с тремя моими университетскими приятелями спел Брассенса, выдав его песни за французский фольклор. Получилось очень неплохо. Я продолжал в том же духе и пел в Детройте, Чикаго и Кливленде.

К тому времени я начал получать стипендию, что позволило мне целиком посвятить себя учебе вплоть до защиты диссертации. Наконец я получил степень доктора этнологии. Эта наука меня просто околдовала, особенно ее социальный аспект.... Этнология и привела меня к музыке, и первый шаг на пути к карьере певца я сделал в том мичиганском кафе...... Это было именно так. Добавлю ко всему сказанному еще одно свое озарение, маленькую догадку. Именно обширность трудов по этнографии, прочитанных Джо в годы учебы, методы научно исследовательского поиска, освоенные в университете, дали ему волшебный и магический ключ не только к созданию своего поистине увлекательного репертуара практически на всех языках мира, но и к проникновению основ того уникального и загадочного понятия, что именуется "народной душою", самой ее сокровенною сутью. Не случайно, через пять минут после начала концерта Дассена в любом, даже самом удаленном уголке земли, люди распевали его песни, как свои, думая, что они написаны только для них и только о них.. Знаменитый свой хит " Булочка с шоколадом" Дассен нашел с помощью своей матери Беатрис и сестры Рики, обработав и стилизовав итальянскую народную песенку - канцонетту. Добавив ей певучего шарма в аккордах и манере исполнения. Ее пели и в такт ей приплясывали даже сдержанные и флегматичные немцы и хладнокровные голландцы - совершенно потрясающий факт, установленный мною недавно. Сам по себе он ничего, конечно, не значит…

Но, если задуматься…. Замкнутые на себе и своей культуре страны Северной Европы: просоветская ГДР, флегматичная Скандинавия просто тают сердцами, едва заслышав звуки ритмичной, озорной музыки. Они переводят, они подпевают, они покупают диски и аудиокассеты. Франция без боя проникает в их сердце, очаровывает, гасит какое то недоверие, разочарование, налет цинизма. Так было всегда на концертах Джо. Люди пели. Не брались за руки, чтобы "не пропасть в одиночку", нет. Просто, вместе пели, забывая о цвете кожи, разрезе глаз, разности языков, оставляя друг другу понятными лишь движения души. Сопереживая. Много ли это? Мало ли? Кто может судить? Время? Так оно уже все давно расставило по местам. Воздействие песен и голоса Дассена на публику признано феноменальным до сих пор. Ведь его нет на Земле почти тридцать лет, "Наполеона" французского шансона. Ибо, что бы не пел Дассен, как бы не пел, Франция, каждой нотой, дыханием, голосом, манерой, движениями была в нем, на самом краю и в самой середине сердца и души, невинно обольщала, пленяла, очаровывала, и он покорял всех…

Но мы отвлеклись немного. Вернемся к воспоминаниям Джо о себе самом. Джо американце. Он сам оставил потрясающее признание в одном из интервью:

"Я сделал еще одно открытие: после 6 лет, проведенных в Америке, я понял, что душой я - француз. Я чувствовал себя иностранцем в стране, где родился. Меня охватывала ностальгия по французскому образу жизни. И я вернулся в Париж. В 1963, прибыв во Францию, я обнаружил, что могу зарабатывать, выступая с песнями. Это было прекрасно, я обожаю петь"....

Глава десятая

…Но он опять немного лукавил. Он все еще не думал о пении всерьез. Это было увлечение: гитара, песни для друзей, напевы, мотивы, мелодии Брессанса, Бреля, вечера в кафе, нестройные аплодисменты… Джо ехал в Париж с одной твердой надеждой: стать ассистентом режиссера у собственного отца! Работа в кино все еще привлекала его, как пленительная мечта. Впрочем, становящаяся вполне реальной. Тем более, что Жюль Дассен собрался снимать интересный, авантюрно - приключенческий фильм, комедию о парочке, затеявшей ограбление века. В главных ролях должны были быть заняты: Мелина Меркури, Питер Устинов и Максимилиан Шелл. Действие должно было происходить в Стамбуле и на побережье Средиземного моря. Возможно, что Джо в этом фильме досталась бы одна из ролей. Но в этот приезд в Париж Дассену досталась не только роль и работа. В декабре 1963 года, на одной из вечеринок завсегдатаев киноклуба, его встретила Судьба в лице Иветт - Мариз Массьера, той самой Женщины, которую теперь, по прошествии почти тридцати лет, называют "Настоящей, истинной, подлинной мадам Дассен."
Вот как об этом вспоминает сама Иветт-Мариз. Я позволю себе длинный экскурс в ее изданную в Париже в конце девяностых книгу мемуаров. Никто не расскажет об этом лучше нее самой.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...