• Авторизация


Эссе-рецензия на книгу Юкио Мисимы «Жажда любви» 26-01-2011 23:17 к комментариям - к полной версии - понравилось!


[344x500]
Роман Юкио Мисима "Жажда любви" Роман Юкио Мисима «Жажда любви» произвёл на меня лично весьма противоречивое впечатление. Не исключено, что непосвящённым он покажется на первый взгляд всего лишь очередной вариацией на затасканную тему стандартного «треугольника» «муж – жена – любовник». Но – сия схема в данном произведении не более чем фон, своего рода символическая «заготовка», от которой автор уходит в куда более сложные дебри подсознания, возможно, в чём-то даже перекликающиеся с его собственными биографией и тогдашними мироощущениями, пребывавшими на тот момент в весьма перманентной стадии и пока что представлявшими из себя лишь некий сплав из ницшеанства и восточной философии.
Уже с первой страницы создаётся ощущение, что автор сознательно перегружает текст подробным описанием бытовых и повседневных деталей: погода, природа, элементы одежды персонажей, окружающий интерьер, еда и т. д. Можно сказать, что таким образом Мисима всякий раз постепенно подводит читателя то к одному, то к другому имеющему значение эпизоду. Причём, лишь при первом ознакомлении повествование кажется монотонно-бытописательным. Но это обманчивое чувство. При прочтении романа приходит догадка, что на самом деле автор при помощи столь подробного отмечания мельчайших деталей как бы исподволь раз за разом целенаправленно вёл нас как поводырь слепца по всей многоплановой структуре своего произведения – ступеньку за ступенькой, чтобы в итоге довести нас до кульминации. Это – своего рода структурный лабиринт, состоящий из бесчисленного множества самых разных моментов, мыслей, чувств, наблюдений, которые лишь на первый взгляд хаотичны и разбросаны. Однако в итоге, к концу ознакомления с «Жаждой любви» начинаешь понимать, что в действительности это – цельный организм, в котором первое соответствует второму, а оно, в свою очередь – третьему и так далее. Автор словно подмечает то, как любой случайный звук, шелест, скрежет, любая случайно возникшая картинка, случайно возникнув, добавляют в ход событий, сюжета некое новое звено, которое способно в итоге изменить всю последовательность событий и вообще сюжета.
Но к этому я ещё вернусь. Прежде всего, надо сказать пару слов и о том времени, которое отражено в романе. Мы видим послевоенную Японию, только-только сбросившую с себя прежний ментальный образ – образ государства-империи, соединившей в себе типичные черты колониального государства и древних самурайских кодексов, рассматривавшей последние 80 лет соседние государства и народы как потенциальных подданных, претендовавшей на роль главенствующего гегемона на всём протяжении едва ли не всего, что примыкало по западную сторону Тихого океана. При этом новый образ страны, отказавшейся от всех прежних претензий и амбиций лишь начал «примеряться», и, соответственно, ещё далеко не все привыкли к нему, и как следствие – своеобразное пребывание на «распутье», причём, не столько идеологическом, сколько духовном, ментальном. Отсюда – психологическая распутица значительных масс японцев, только начинавших приспосабливаться к новым условиям жизни, медленно, но верно встраиваясь в них.
Но автор словно намеренно отводит эти фундаментальные события в тень, на задний план, лишь изредка напоминая читателю о том временном отрезке японской истории, к которому принадлежит время действия романа. Делает он это как бы мимоходом, изредка привязывая те или иные события послевоенной Японии к тому, как они отразились на судьбе того или иного персонажа: аграрная реформа, повлиявшая в том числе на устройство быта сельского общества; вскользь упоминаемый младший сын Якити – Юсукэ, томящийся где-то в сибирском плену и т. д. Но опять же, это необходимо лишь как своего рода указание читателю, дабы не запутать его во времени и пространстве. Ибо основное внимание сосредотачивается на отображении кратковременного отрезка из жизни, казалось бы, японской семьи средней статистики, обитающей где-то в деревне, расположившейся среди десятков других, точно таких же, неподалёку от мегаполиса Осака.
И данная семья – как островок отображения столкновения разных характеров столь непохожих друг на друга людей. Тем самым автор словно подспудно намекает на то, что эти люди в своём роде символизируют тогдашнее послевоенное японское общество, психологически ещё раздираемое какими-то невидимыми невооружённым глазом внутренними конфликтами, ещё не нашедшее себя в полном объёме в этой нахлынувшей на него волне перемен. И каждый из четы Сугимото в чём-то олицетворяет собой ту или иную из социальных прослоек народа. Старший сын – Кэнсукэ – и его супруга отображают в своём лице тех, кто на тот момент уже фактически принял не только проявления западной культуры, что можно видеть по тому, как по поводу и без повода Кэнсукэ демонстрирует свою начитанность и свои «познания» в европейских беллетристике и философии . Надо отметить, что интеллигентность Кэнсукэ, по мнению его жены, Тиэко, входила в число главных достоинств мужа, отчего её просто распирало от гордости за то, что он знает латынь и греческий, помнит наизусть диковинные имена героев экзотических русских романов. Отсюда следует сделать вывод, что Кэнсукэ в своей самоуверенности и твёрдым ощущением себя кем-то вроде «непризнанного гения» напоминал писателя, мнящего себя сверх-одарённым классиком, хотя его книги безнадежно пылятся на полках книжных магазинов.
Сам же Якити являет нам образ этакого японского буржуа, цзайбацу, который хоть и не по своей воле вышел в своё время из «игры» большого мегаполисного бизнеса, в то же время довольно быстро нашёл себя в сельской местности, заново обретя социальный стержень в роли землевладельца средней руки. Причём, старая закалка его и тут не подвела: он и, ведя садоводческое хозяйство, сохранил свою прежнюю харизму большого «босса», заставлявшего одним своим взглядом трепетать и подчиняться не только местных арендаторов, но и своих домашних. Иначе говоря, в данном случае не среда поменяла человека, а он сам попытался на неё воздействовать. То, что он не изменил своим прежним принципам, свидетельствует и тот факт, что он был недоволен тем, что позволила мелким арендаторам приобрести земли по бросовым ценам и стать землевладельцами. Не исключено, что здесь в нём говорил, по сути, человек прошлого, который, пусть в душе, но – противился каким-то новым веяниям. Характерным же эпизодом, доходчиво иллюстрирующим его начальственное самолюбие, становится ожидание Якити гостевого визита к нему важного государственного лица, который в ещё не столь отдалённом прошлом и сам пребывал в подчинении у Сугимото в то время, когда они оба работали в той самой фирме. И когда в итоге выясняется, что ожидаемый гость не приедет, мы видим, какое происходит смятение в душе Якити. Не то, чтобы он чего-то особенного ожидал от этого визита, на что-то рассчитывал: нет. Совсем напротив, он полагал, что это будут обычные дружественные посиделки за чашечкой сакэ, в ходе которых от важного гостя, возможно, последует предложение «тряхнуть стариной», но – Якити вежливо откажется, при том, что подобное предложение, безусловно, польстит его самолюбию. И скорее всего, это и было самым главным из того, что желал получить от предстоящего визита Сугимото. То есть, не каких-то там материальных благ, а простого подтверждения своей уверенности в том, что он ещё что-то значит, имеет среди истэблишмента какой-то вес. Но – неприезд ожидаемого визитёра, безусловно, вогнал Сугимото в какой-то ступор, ибо тем самым его самолюбие было уязвлено и в чём-то даже подавлено (хотя, конечно, он и виду не подал перед своими домашними).
Ну а теперь нам предстоит разобрать образ собственно главной героини – Эцуко.
Кого мы видим перед собой? Женщину, при жизни мужа истязавшую себя ревностью, причём, как я успел заметить, не столько из любви, сколько из чистого эгоизма. И, судя по всему, ей это лишь доставляло удовольствие, причём, какого-то мазохистского порядка. И в этом нет, пожалуй, чего-то из ряда вон выходящего: миллионы людей во всём мире зачастую предрасположены к тому, чтобы причинять боль одновременно и себе, и другим (как правило, близким людям). Почему? А просто потому, что испытывают при этом своеобразное эстетическое наслаждение от страданий, при чём, не столько от чужих, сколько от своих собственных. Определённой категории людей просто в силу каких-либо психологических причин (нередко – врождённых) привычно ощущать себя в роли обделённых заботой, лаской, вниманием, они сознательно преувеличивают проблемность вопроса, и порой, до такой степени, что сами начинают верить при этом в свою правоту. Они могут опять же чисто психологически доистязать себя до такой степени, что в результате уже просто не смогут существовать в нормальном, позитивном ходе событий, ибо уже априори приучили себя к тому, что им уже не суждено в этой жизни стать счастливыми, поскольку сами себя обрекли на вечное пребывание в роли потенциально несчастливых людей, тем самым заведомо лишили себя право на счастье в этой жизни. И мне кажется, что, похоронив мужа, Эцуко в итоге не столько тосковала по нему, сколько по объекту, ныне утраченному, при «помощи» которого она могла бы, как раннее, изводить себя до полного нервного истощения ревностью из-за мнимых измен, иначе говоря, утолять жажду того, что я назвал бы психологическим эгоизмом, что временами походило даже на какой-то моральный мазохизм. Теперь же и эта возможность «спускания пара» своих нервов была утеряна, или, как метко подметил автор, сгорела в пламени кремации вместе с покойным мужем. Как итог – впадение Эцуко в какую-то бессмысленную апатию, нервный ступор, который мог оказаться затянувшимся, но… Её приглашает к себе на совместное проживание свекор – Якити.
Он – одинокий пожилой человек, старик практически, она – молодая вдова, нежданно-негаданно лишившаяся супруга. И она принимает его предложение. Почему? Скорее всего, исключительно для того, чтобы, фигурально выражаясь, переждать «бурю», отвлечься от своего депрессивного настроения и…да-да, спрятаться от одиночества. Но – это ей не особенно помогло. Дежурные утехи по ночам с Якити дежурными же и остались, то есть, выполнялись ею скорее на «автомате», без чувств и без моральной отдачи. Страстью как таковой здесь, естественно и не пахло, но потому и не было шансов на этом морально сгореть. То есть, Эцуко окунулась в тихий и равномерный быт обычной фермерской семьи с её тянущимися изо дня в день, из суток в сутки серыми, размеренными и вполне заурядными буднями и столь же заурядными выходными. Однако за неспешным описанием быта таится весь ужас и неоднозначность человеческих отношений.
Так, казалось бы, бесцветно и тянулось это время, но лишь до тех пор, пока в доме не появился работник Сабуро. Совсем молодой юноша, типичный провинциал, усердный, услужливый и, как и следовало ожидать, не особо отягощённый какими-либо задатками высокоинтеллектуального развития. При этом – немногословный и малообщительный. В то время как Эцуко – женщина хоть и молодая, но уже вполне опытная, вкусившая в полной мере «прелести» реального мира, при этом – образованная, хотя и, вероятно, уступающая по начитанности своему деверю, Кэнскуэ , но навряд ли уступающая ему же в широте кругозора. Так чем же он привлёк её внимание?
Вероятно, здесь имела место страсть, но не та, более привычная нам, которую во все времена воспевали поэты-лирики, а страсть надуманная, созданная лишь в воспалённом мозгу главной героини. Кто ей внушил, что она его любит? Она сама. Мы при помощи автора читаем её мысли, как бы погружаемся в подводные ураганы, что роются в её душе и её мыслях, и приходим к выводу, что имеем дело с одним из тех многих случаев, когда разум вступает с чувствами в противостояние, но и здесь не всё так просто. Мысленно проговариваемые исповеди больше похожи на некую самоисповедь, при помощи которой она не просто рассуждает сама с собой, пытается осмыслить свои поступки, но – хочет дать им оправдание. Она не может, вернее, не хочет признаться даже самой себе, что её страсть надуманна, фальшива и гораздо больше похожа на «страсть» капризного ребёнка к игрушке, которую у него отобрали. Однако, чем дальше, тем больше она скатывается в то состояние, когда уже находишься на грани. Эпизод с деревенским праздником – та ступень, когда эта самая грань была ею окончательно и бесповоротно пройдена. Пути назад уже не было.
Весьма красноречива сцена, где она, словно мальчишка, бросается в эту вакханалию бьющихся друг с другом юношеских тел. Этот эпизод носит и в своём роде метафоричный подтекст, согласно которому её прыжок вовнутрь беснующейся толпы (где мечется её «возлюбленный») символизирует её прыжок в некую психологическую пропасть, из которой уже никогда не выбраться.
Не менее символично и то, что именно в один и тот же праздничный вечер происходит и другое событие, сыгравшее в дальнейшем немаловажную роль – все узнают про беременность служанки Миё, и ни у кого не вызывает сомнения, что отец – Сабуро. Это было для Эцуко, разумеется, шоком. Человек, самопроизвольно определённый ею в её избранники, ей, оказывается, изменял! И её совершенно не волновал тот факт, что она даже ни разу не дала ему понять, что он ей не безразличен (если, конечно, не считать подаренные ею Сабуро носочки, которые Эцуко успела перед этим купить в Осака; но и этот подарок Сабуро со свойственным ему нешироким кругозором воспринял скорее как жест доброй хозяйки, но уж никак не знак лирического к себе внимания): это, возможно, понимал её разум, но сердце отказывалось понимать его и уж тем паче принимать. И в итоге сердце (то есть чувства, эмоции, а не холодный рассудок) победило. Она стала совершать поступки один немыслимее другого.
Для начала она настояла на увольнении своей «соперницы» – Миё. Можно было бы сказать, что при совершении этого поступка ею руководили чувства оскорблённой женщины, охваченной ревностью, но ревность на пустом месте не возникает, а в данном случае мы, как я уже давал понять, имеем дело не с безответной любовью иль хотя бы с невысказанной, а страстью: причём, страстью не просто параноидальной, а фактически созданной искусственно. Порой кажется, что таким образом Эцуко не просто ревновала, а вымещала на этой простоватой и наивной деревенской девчонке горечь за все свои прежние ошибки и неудачи. Она устраняла даже не соперницу, а ту, которая к тому времени уже успела стать частью навязчивых маниакальных фантазий Эцуко.
Финальная же сцена разговора Эцуко с Сабуро, которому она, наконец, решила признаться во всём, что связывало её как с ним, так и с Миё, во-многом расставляет все точки по своим местам. Красноречиво раскрывает натуру Сабуро его реакция сначала на признание Эцуко о том, что это именно она настояла на увольнении служанки. Эцуко ожидала какой реакции – негодование, растерянность, неприязнь, в общем, всё, что угодно. Но – увидела равнодушие. И, наконец, финальным «ударом» для неё была практически аналогичная первоначальная реакция Сабуро на её признание в своих к чувствах к нему. Апатия, непонимание того, что от него хочет эта женщина – вот что двигало в эти минуты состоянием Сабуро. Как результат: Эцуко была потрясена и оскорблена. А чего она ожидала? Да, бурления-кипения страстей, ярости, ненависти, чего угодно, но только не равнодушного непонимания. Получается, что все её ожидания, душевные страдания, бессонные ночи и проч. Оказались не просто напрасны. На поверку они выглядели просто смехотворными и бесполезными, словно как если бы ты завёл разговор с манекеном, но – понял, что перед тобой не кто иной как манекен лишь к концу своего перед ним «монолога».
Дальнейшие, уже конечные события лишь подводят жирную черту под всей историей. Неожиданно вспыхнувшую к Эцуко столь бурную страсть можно объяснить чем угодно, но уж никак не ответными чувствами. Скорее всего, это был лишь не более чем плотский порыв, на который, впрочем, намекает и сам автор, говоря о том, что неожиданно Сабуро «разглядел в Эцуко» не просто хозяйку, а «женщину». И закономерно, что он послужил не дальнейшим перерастанием сомнительной лирики в нечто более интимно-серьёзное, а напротив, стал катализатором к тому, чем всё это закончилось. Сопротивление, которое стала при этом оказывать парню Эцуко, лишь подтверждает мои догадки относительно того, что ей было куда более привычно и приемлемо(!) «любить» его на расстоянии, не допуская при этом физической близости. А здесь предстояло расплачиваться за свои фантазии уже физически. Отсюда – её реакция на его плотский порыв.
Момент убийства ею Сабуро – не просто эмоциональный взрыв оскорблённой женщины. Нет, убивая Сабуро лопатой, Эцуко тем самым в отчаянии убивала в себе все свои прежние переживания, стремилась таким радикальным способом от них избавиться. Расправа с Сабуро – это расправа Эцуко с тем, что иной учёный муж назвал бы «влечением», причём, в данном случае – к вполне конкретному субъекту.
И лишь после этого, впервые за долгое время, Эцуко заснула спокойно. Кошмар куда-то улетучился. А вместе с ним – и бессонница.
По сути, перед нами – однозначно психологическая зарисовка, сложная и объёмная, с точно выписанными характерами. К слову говоря, сюжетная линия данного романа впоследствии, через много лет была неоднократно обыграна в различных кино-произведениях, в частности, в «Последнем танго в Париже» Б.Бертолуччи и «Империи чувств» Нагисы Осимы, правда, не в пример более эпатажном ключе. И это вполне понятно. Тема столкновения человеческих характеров не вползает в схему «оригинально-неоригинально» – ибо она вечна как человеческий мир.


декабрь 2010 г.
[500x421]
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Эссе-рецензия на книгу Юкио Мисимы «Жажда любви» | Евгений_Северный - Росомаха | Лента друзей Евгений_Северный / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»