В перегруженном заботами и проблемами современном городе — той же Витте, например — все меньше места остается легендам. Слухи и сплетни — этих сколько угодно, вас под сурдинку (такой уж, извините, подсурдиночный .жанр) познакомят с ними в очередях или трамваях, на рынке и пляже, а вот легенду — не в ироническом, не в переносном, в прямом смысле слова, изначальном — услышишь редко. Новые не рождаются, старые умирают. Тем удивительней история виттинского кавалера де Грие, случившаяся уже в наши дни.

 

Вообще говоря, герой аббата Прево — лицо исключительное. Особняком стоит, без конкурентов и сотоварищей — в отличие, скажем, от своего антипода, вдохновенного севильского озорника, у которого тьма-тьмущая последователей. Отчего так? Или литературная ситуация отражает ситуацию в жизни, где разгуливают, играя если не шпагой, то ключами от «Жигулей», донжуаны всех мастей, а рыцари мужской верности прозябают, невидимые, где-нибудь на задворках?

 

Отоларинголог Хелашвили, с именем которого связана легенда о яхте “Глория», жил в дальнем углу двора, в низеньком заросшем виноградом доме с летней пристроечкой. Он жил здесь с самого рождения, то есть вырос на море, точнее — между морем и степью, а о покрытых снегом горах, с которых некогда спустились его пусть далекие, пусть по одной только отцовской линии, но все же предки,— об островерхих горах знал в основном из книг да темпераментных рассказов соплеменников, что съезжались каждое лето на золотые песочные пляжи. Прослышав о местном докторе с грузинской фамилией, с какими только просьбами не шли к нему, но он, большой сильный мужчина, по-детски беспомощно разводил волосатыми руками. И того не может, и этого...

 

— Как не можешь! — поражались кавказские люди,— Ты ведь живешь здесь! Доктор... Уважаемый человек.

 

Яков Владимирович, поблескивая зеркальцем на высоком, с залысинами лбу, виновато и внимательно смотрел на просителя. Виновато, потому что не ощущал в себе традиционной грузинской предприимчивости, а внимательно — из-за опасения не понять чего-либо. Дело в том, что отоларинголог Хелашвили неважно слышал. Не потому ли и стал специалистом по уху, горлу и носу?

 

Глуховат не с рождения был, после несчастного случая, что приключился с ним лет в шестнадцать или семнадцать. Здесь, собственно, и начинается легенда, хотя яхта «Глория» еще не фигурирует в ней. Но есть уже прообраз ее, лодчонка с парусом, который юный романтик установил на подпорке для белья, утащив ее из материнского сарая. Удивительно ли, что посудина эта в первую же хорошую волну кувырнулась? Случилось ЧП в безлюдном месте, вдали от бдительных глаз спасателей. (В черте города кто бы дозволил подобные эксперименты?) После дол* гой борьбы со стихией юного яхтсмена выбросило на берег. Тогда-то и получил травму, обернувшуюся глухотой.

 

Погиб парус, погибла подпорка для белья, но уцелела мечта ходить по синему морю на белой яхте. Даже название придумал — «Глория»,— но сколько воды утекло (морской, разумеется, соленой), прежде чем красивая мечта воплотилась в реальность!

 

Пять лет строил Яша Хелашвили корабль. Ровно пять, и, когда вышел впервые в море, на набережной, рассказывают, собралась толпа. Мальчишки на деревьях расселись, чтобы лучше видеть, а кое-кто будто вскарабкался даже на крышу трамвая, замершего посреди улицы.

 

Почему остановился трамвай, легенда утаивает. Электричество отключили? Вагоновожатая не могла оторвать глаз от белой красавицы?

 

День испытания «Глории» — триумфального испытания! — вошел в историю города как день рождения местного яхт-клуба. Человек десять записались, и все десять лелеяли в душе надежду утереть однажды нос Яше.

 

Хелашвили не принимал вызова. Дух соревнования был чужд ему, даже спортивного. Ни в гонках не участвовал, ни в показательных выступлениях, которые проводили в разные торжественные дни, главным из которых считалось открытие курортного сезона. Он был мудрецом, отоларинголог Яков Владимирович, он читал философов (Гегеля, например, а может, не Гегеля, другого кого-нибудь) и ясно сознавал всю относительность кратких человеческих триумфов. Вечность не была для него абстракцией, он физически ощущал ее — всем своим обветренным, соленым от морских брызг, обожженным южными лучами телом. Напрямую, без лукавого посредничества ума общался с мирозданием (или как минимум с Мировым океаном, представляемым в данном случае акваторией виттинского залива); а уж после, в ночные одинокие часы, медленный честный ум пытался с помощью разных ученых книг контакт этот осмыслить.

 

Работа, чтение, яхта... Яхта, работа, чтение — вот все, ни на что другое ни времени, ни душевных сил не оставалось. Спиртного в рот не брал, не курил, на женщин не засматривался. Хотя женщины, и весьма обворожительные подчас, нет-нет да бросали на яхтсмена дерзкие взгляды. Именно на яхтсмена, хозяина быстрокрылой «Глории», что бесшумно скользила мимо грузной поскрипывающей веслами лодки с сугубо женским экипажем. Полуобнаженные нимфы, то одна, то другая, звонкоголосо окликали капитана: не возьмет ли, дескать, на буксир? — но атлет под парусом лишь неопределенно улыбался. Не слышал ли из-за глухоты... Не знал ли, как следует отвечать в подобных случаях...

 

Что, таким уж аскетом был? Нет. аскетом не был, имел-таки человеческую слабость, правда, одну-единствен-ную: покушать любил. Когда-то мать готовила, а как один остался, то здесь уж сам подолгу простаивал у плиты. Молва приписывает Якову незаурядный кулинарный талант, в качестве же коронного блюда его называет голубцы, только голубцы не из капустных листьев — из виноградных, этакие ма-I ленькие бомбочки с огненной от перца сочной начинкой. Дабы она не вылезала, бомбочки перевязывались крест-на-крест ниткой. Из-за нее-то, из-за обыкновенной нитки, и произошло событие, которому суждено было круто изменить ровную, как бег яхты при слабом ветерке, праведную жизнь Якова Хелашвили.

 

Отоларинголог подавился. Или, вернее, не подавился, а был пленен и едва не удушен коварно проскользнувшей внутрь мокрой от пряного соуса не очень длинной нитью. Обвившись вокруг язычка, стянула его, точно удавка... Это, правда, он позже сообразил, уже спасенный, вначале же никак не мог взять в толк, что приключилось вдруг с его глоткой.

 

Схватив зеркало, разинул широко рот. Увы! Слезы удушья застилали взор... Еще немного, и умер бы, погиб бесславно на боевом, считай, посту, ибо пациент — в данном случае он сам — был налицо, равно как был налицо и доктор, не умеющий спасти попавшего в беду человека, но тут занавеска, что заменяла летом дверь, отодвинулась и в тумане возникла женская фигура.

 

— Что с вами? — прожурчал обеспокоенный голос.

 

Бедняга, задыхаясь, хватался за горло, за ту как раз часть тела, которую знал в совершенстве.

 

Неизвестная вошла. Туман расступился, и отоларинголог разглядел склонившееся над ним молодое лицо. Оно было прекрасно, это лицо — первое женское лицо, которое он видел столь близко. Видел не как врач, не как профессионал, а в ином совсем, новом для себя качестве.

 

Глаза... Какие заботливые, какие ласковые глаза!

 

На пылающее предсмертным жаром лицо, к несчастью, небритое (он вспомнил об этом с ужасом), легли прохладные руки.

 

— Сюда, пожалуйста...

 

Послушно, как ребенок, повернул он

 

голову и еще шире разинул рот. Через минуту нитка-убийца была извлечена. Смеясь, держала ее двумя пальчиками ангел-спаситель или на худой конец мадонна, причем мадонна с младенцем: тот возник невесть откуда в образе синеглазой девчушки с бантом

 

— Извините,— просипело освобожденное горло,— Я не успел побриться.

 

— Ничего,— простила она и, окинув взглядом кухню, осведомилась, нет ли хозяйки. Дело в том, что они с дочерью хотели бы снять коечку, ненадолго и недорого... В тот же миг Яков Владимирович распахнул дверь в комнату.

 

— Эта подойдет?

 

Так живописует легенда знакомство капитана «Глории» и избранницы его сердца, бессмертной и всегда новой Манон (не важно, что в данном случае ее звали Ниной), к ногам которой он положил все, что имел, включая белокрылую красавицу. Существует, впрочем, и другая версия, романтический вариант, в котором злополучные голубцы уже не фигурируют. Если верить ей, морской волк Хелашвили впервые увидел Нину в бинокль, с борта судна. Увидел и понял: это судьба!

 

На незнакомке, что стояла с ребенком и небольшим чемоданчиком под по-луоблетевшей акацией ^ребенок упоминается в обеих версиях),— на незнакомке была пляжная шляпа, широкополая, с голубой лентой, а солнцем между тем и не пахло, накрапывал дождь. Это судьба! И яхта, на борт которой до сих пор не ступала нога женщины, решительно изменила курс.

 

Едва днище заскрежетало о гальку, капитан спрыгнул в воду.

 

— Не могу ли быть чем-нибудь полезен?

 

Молодая мать удивленно смотрела сквозь слезы на дяденьку в шортах. (Слезы, как и ребенок, также присутствуют в обеих версиях. В первой — слезы удушья, во второй — отчаяния и тоски.) Удивленно же потому, что где это видано, чтобы принц не на такси подкатывал, не на задрипанных «Жигулях», а на яхте!

 

— Ничем,— вздохнула она. И разглядела, что вовсе не шорты были на нем, а холщовые штаны с неровно отхваченными брючинами,

 

— Наверное,— предположил он,— вы приехали отдыхать?

 

Печально улыбаясь, отрицательно качнула она головой.

 

— Уже...

 

— Что уже? — не понял он.

 

— Уже отдохнула...

 

Какая грусть звучала в ее слабом голосе! Какая беспомощность! О, эти злокозненные хозяйки1 Ее, оказывается, ни с того ни с сего потребовала освободить комнату...

 

Дальше легенда, романтический ее вариант, разворачивается стремительно и красиво. Голоногий капитан берет на руки сперва ребенка, переносит, высоко подымая, на борт, потом маму берет и тоже переносит, а следом, столкнув судно с мели, вскакивает сам.

 

В этой точке обе версии сходятся, сливаются, как два ручейка, образуя единое семейное русло. Втроем по набережной гуляли, посещали по выходным кино, душный, тесный довоенной еще постройки кинотеатр, а по вечерам, забросив Гегеля, -отоларинголог читал вслух на сон грядущий сказки братьев Гримм. Когда же девочка, но-вообретенная дочь его, засыпала, разворачивал карту побережья. Зеленым фломастером были проложены маршруты дальних и ближних морских вылазок. Вот уж наплаваются они, когда наступит лето!

 

Нина смотрела с надеждой и недоверием. Неужто наступит? Неужто кончится когда-нибудь эта длинная зима? (Ей она казалась длинной.) Кончится, обещал он. Обязательно кончится... Зацветут каштаны, короткими станут ночи, а морской вокзал, где она томится в своем справочном бюро — именно на морском вокзале пожелала она работать,— заполнится веселым и праздничным людом.

 

Он не обманул: лето наступило. Зацвели — а потом отцвели — каштаны, укоротились ночи, пароходы же, к которым она проявляла страстный и загадочный интерес, приходили теперь не раз в неделю, как зимой, а ежедневно.

 

И большие пароходы, и маленькие... Только что все они по сравнению с гордым парусником!

 

Это он так считал, капитан Хелашвили, а затосковавшая Нина находила «Глорию» и тесноватой, и не очень комфортабельной.

 

— Знал бы ты, какие там каюты!

 

— Где там?

 

— Там, — тихо отвечала она —

 

Там...— И глаза ее заволакивало мечтательной дымкой.

 

О чем грезила молодая женщина? I Что вспоминала? Отоларинголог, слывший за внимательного и чуткого врача, не ощущал надвигающейся беды, а между тем круизный теплоход «Иван Гончаров», белоснежная громадина в черных сотах иллюминаторов, уже приближался, оставляя за собой пенистый след и порхающие звуки духового оркестра. К пирсу не подошел — мелко было тут для него, на рейде остановился, и шустрые катерки перевезли пассажиров на берег.

 

Был среди них и усатенький джентльмен в сером, под цвет глаз, легком костюме. В отличие от других он не углубился в город, сел на скамейку под тутовым деревом, закурил «Marlboro» и некоторое время задумчивой струйкой выпускал дым. Затем, погасив сигарету, направился к справочному окну.

 

Нина замерла, увидев его. Увидев — не услышав, ибо пассажир молчал. Стоял, смотрел, усики пощипывал, а потом небрежно просунул в отверстие между крашеными металлическими прутьями голубую бумажку.

 

Это был билет на «Ивана Гончарова». однако не на этот рейс, на обратный, когда через трое суток теплоход снова зайдет ненадолго в Витту.

 

И дата, и время отправления, и номер каюты — вс© было указано, поэтому зачем слова! Гость улыбнулся и, прощаясь, поиграл в воздухе длинными тонкими — музыкальными! — пальцами, на одном из которых красовался перстень с бирюзой.

 

Пальцы не обманывали: человек действительно не мыслил жизни без музыки, в чем пассажиры «Гончарова» могли убедиться, когда маэстро усаживался после утреннего кофе за судовой рояль. Но то все-таки были упражнения дилетанта, подлинную же виртуозность демонстрировал он в другой игре. Кар-тежником-профессионалом/ числит легенда дружка виттинской Манон. Если верить ей, за лето под крик чаек набивал ассигнациями небольшой «дипломат».

 

Особенно удачным выдался сезон, когда в .обличье трогательного семьянина путешествовал с женой и дочуркой. Не скупился, баловал обеих щедрыми подарками, но лето кончилось, и Нина с дочерью, о настоящем отце которой легенда умалчивает, очутились на мокрой от дождя виттинской набережной под полуоблетевшей акацией. Тут-то и заскрежетало о гальку днище «Глории». А может, не заскрежетало, может, и впрямь отправилась на поиски жилья и ненароком спасла от удушья любителя голубцов.

 

Теперь бывший хозяин позвал снова. Трое суток дал на размышление — о, какие трудные, какие длинные оказались для нее эти сутки!

 

— Что с тобой? — встревожился доктор.— Ты не заболела?

 

— Нет,— тихо ответила она. (Слишком тихо, если учесть его глухоту.) — Просто... Просто...

 

Он ждал, внимательно глядя на ее губы. «Просто я уезжаю»,— прочел наконец на этих невинных губах, и ему подумалось, что прочел неправильно.

 

— Не понял,— признался он. Повторить хотела она, но не смогла,

 

расплакалась, а он гладил ее, успокаивая, по голове. Что ж... Если надо... И только выговорил: надолго ли?

 

Ненадолго, пообещала она. Совсем, совсем ненадолго.

 

— Что ж,— повторил он.— Если надо...

 

Девочка с ним осталась. Осталась как утешение ему и в то же время как залог, что мама непременно вернется. По утрам отводил ее в садик, после работы забирал, а по выходным уплывали вдвоем на яхте. Если же море штормило, отправлялись в городок аттракционов. На автомобильчиках катались, причем за рулем сидела юная дама, строгая, с поджатыми губами. Он довольствовался ролью пассажира, но пассажира благодарного: по-детски радовался и смеялся, когда пружинисто сталкивались с другими машинами.

 

Нина не обманула: отсутствовала она, и правда, не слишком долго. Недели через полторы появилась, и это совпало с очередным заходом в порт «Гончарова». Загоревшая, впорхнула в но-

 

I вом платье и огромных, в пол-лица, очках, из-за которых дочь не сразу даже узнала мать. А та целовала ее, тискала, совала сладости и примеряла на маленькие ножки, которые тоже целовала и тискала, лакированные туфли. Вторых таких не было в Витте.

 

Яков не отрывал от нее восхищенных глаз. Еще красивее стала она. Еще грациозней...

 

Ему тоже привезли подарок: японские часы, что проигрывали Моцарта. Этой стороны часов отоларинголог, правда, оценить не мог, но что ему часы, что ему Моцарт и весь белый ^вет, если прекрасная Нина, его Нина, ‘опять с ним!

 

— В воскресенье,— лепетал,— пойдем на яхте. Обещают зюйд-вест...

 

Виноватая, она ласково чмокнула ’го. О, эти теплые губы! У него перехва-чло дыхание. Достав платочек — о, гот запах! — осторожно вытерла ему эку. Вздохнула: нет, миленький. Нет... ы не пойдем в воскресенье на яхте, сожалению, у нее дела. К сожалению, ова уезжать надо.

 

— Когда? — выдавил он.

 

Тут как раз зазвучал Моцарт, дивная мелодия, которую владелец часов не услышал, зато она услышала и встрепенулась.

 

— Скоро...— И провела ладошкой по его побледневшему лицу.

 

Больше он не задавал глупых вопросов. Напряженно, как глухонемой, смотрел на свою мадонну, боясь пропустить хоть миг дарованного ему счастья,— смотрел, пока она не исчезла. Лишь детские туфельки остались да часы, да запах ее духов, который он, прикрыв глаза, ловил трепещущими ноздрями.

 

Над городом протянулся гудок теплохода. Такой же, вспомнил он, предшествовал ее волшебному появлению. С тех пор, рассказывают, стоило теплоходу подать голос, как могучая рука доктора с блестящей металлической пластинкой замирала у разверзшегося рта пациента.

 

— Гудок? — спрашивал. (Самому себе в таких вещах как-то не очень доверял.)

 

Пациент думал, это новый способ проверки слуха. Не без удивления наклонял, подтверждая, голову. Гудок, дескать. Что же еще?

 

Чем объясняла Нина свои отлучки? Это не важно. Чем бы ни объясняла, какой бы вздор ни несла, капитан верил — подобно литературному своему предшественнику, благородному кавалеру, который упорно не желал знать правды о прелестной Манон.

 

Не слишком часто наведывалась беглянка, однако наведывалась — всегда праздничная, всегда с гостинцами. Но раз, уже на исходе лета, пожаловала с пустыми руками, и вид у нее был такой, что снова, как уже было раз, забеспокоился доктор. Что с ней? Не заболела ли?

 

Не заболела... Хуже... Деньги нужны.

 

— Сколько? — спросил Яков.

 

Не сразу отважилась назвать сумму, а когда произнесла, отоларинголог не расслышал. Переспросил, она повторила, но он снова не расслышал. Страдая, молча глядел на любимую женщину. Тогда она выхватила из его нагрудного кармашка фломастер, поискала глазами бумагу, не нашла и, закусив губу, вывела цифру на ладони.

 

Лицо его изменилось, когда увидел. Вопросительно посмотрел на рассеянную Нину — не ошиблась ли, не прибавила ли в панике пару нулей, у нее же вместо ответа потекли из глаз черные от туши бессильные слезы. Не прибавила, понял он.

 

Всхлипывая, призналась, что о жизни человека идет речь. Да-да, о жизни!

 

Он не спросил, какого человека, вообще ни о чем, только моргал и морщил напряженно сократовский лоб да странно так похлопывал себя по телу, точно там муравей ползал.

 

Тогда-то, утверждают, и перешла «Глория» к новому владельцу. Нина клялась, что скоро они ее выкупят, и клялась искренне. Верила: ас отыграется, но курортный сезон закончился, вместе с ним закончился и сезон игральный, и усатый джентльмен канул, как и год назад, в неизвестность.

 

Весной он не появился. Ни весной, ни летом, хотя осунувшаяся подруга дисциплинированно сидела с утра до вечера в справочном окошке.

 

То было первое лето, когда Яков не ходил под парусом. Не потому ли раздобрел, жирком налился и уже не мог втиснуться в автомобильчик? Девочка сама каталась, а он смотрел со стороны и улыбался, и выглядел, в общем, счастливым человеком. Хотя Нина, рассказывают... Но тут уже начинается другой, подсурдиночный жанр, не доступный для слуха нашего героя.

 

Последний раз повествователь видел его сидящим на сломанном топчане, что косо и одиноко стоял на по-зимнему голом пляже. В руках у Якова Владимировича была книга, Гегель небось. Или, может, не Гегель, другой умный писатель, только не в книгу был устремлен взгляд кавалера, а на зеленое пустынное море. Впрочем, это для залетного гостя было пустынно оно, а бывший капитан явно видал что-то. Как у многих туговатых на ухо людей, зрение у него было отменное.