Эсамбаев Махмуд Алисултанович  родился 15 июля 1924 г. в селе Старые Атаги, Урус-Мартановского района Чечено-Ингушской АССР. Умер в г. Москве 07 января 2000 г.

Артист балета, эстрадный танцовщик, народный артист СССР (1974). Депутат Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР 2-3-го созывов. Заслуженный артист Чечено-Ингушской и Калмыцкой АССР.

В 1939-1941 учился в Грозненском хореографическом училище, в 1944-56 солист Киргизского театра оперы и балета (Фрунзе). С 1957 - на эстраде, исполняет танцы народов мира: "Чабан" (чечено-ингушский, узбекский), "Воин" (башкирский), "Золотой бог" (индийский), ритуальный "Танец огня" на музыку де Фальи и др. Искусство Эсамбаева  эмоционально, характеризуется виртуозной техникой.

(Лит.: Нашхоев Р., Чародей танца, Грозный, 1971; Пожидаев Г., Повесть о танце, М., 1972.)

С Махмудом познакомился в г. Сочи, в санатории «Сочи» - это был элитный советский санаторий.  До этого неоднократно я видел его выступления по телевизору, однажды побывал на его концерте…  Из санатория нас возили на Мацесту на автобусе. В автобусе мы и разговорились. Так, ни о чем. В ванных Махмуд учил меня погружаться с головой в воду. Это не сразу удается, т.к. ванны большие, гладкие и вода выталкивает тебя наружу, а уцепиться не за что. Махмуд утверждал, что именно погружение с головой и воздействие мацестинской воды на голову особенно полезно. Вечерами мы ходили в кино, бродили по аллеям парка. Вокруг него всегда было много народа. Среди знакомых и друзей Махмуда было много афганцев. А однажды он познакомил меня с Президентом Афганистана Наджибуллой. Тот отдыхал тоже в санатории со своим большим семейством.

Надо сказать, что с Эсамбаевым мы пересекались только в санатории, хотя он довольно настойчиво приглашал к себе в гости дома, в Москве – в любое время дня и ночи. И я знал, что двери его квартиры всегда были открыты для гостей. Но в то же время я не считал возможным такие визиты, зная загруженность Махмуда концертной и общественной деятельностью. Он, ко всему прочему был большим меценатом. На свои деньги он построил школу в Назрани, сделал много других нужных и полезных дел. К слову, о том, что о выходе из Чечено-Ингушской АССР заявила Чечня ему я. Не помню дату, но было это летом 1991 г. Начинались «лихие 90-е». Он в сердцах воскликнул: «Они что там, все с ума посходили?!!».  Махмуд был заслуженным артистом Калмыцкой АССР. В годовщину образования республики (дату не помню, но было это летом) он попросил меня написать приветственную телеграмму, ему нравился мой слог.

Махмуд сам был прекрасным рассказчиком, с большим юмором. Как-то он стал рассказывать о годах эвакуации и работы в Ташкентском (?) театре. Суть рассказа в том, что в одном из спектаклей по либретто на сцене появлялась лошадь. Это была старая, еле двигавшаяся, ведомая под уздцы кляча. И весь театр с нетерпением ждал, когда же она не сможет выходить на сцену: она, хоть и тощая и старая, но могла послужить хорошей добавкой к крайне скудному, почти без мяса, рациону питания артистов и всего театра… А как Махмуд мог изобразить танец кого-то из известных балетных танцовщиков! У него, казалось, и кости гуттаперчевые, так здорово он изображал танец умирающего лебедя, маленьких лебедей... К сожалению, у него не было учеников, и его танец умер вместе с ним.

В один из отпусков, проводимых в Сочи, помню приехал Махмуд, как всегда один, но ждал, что приедет и жена. Поэтому поселился в двухместном номере. Я жил в одноместном. В это же время в санатории отдыхал политический обозреватель ТАСС в Нью-Йорке Борис Калягин с женой Таней.  Мы часто ходили на рынок – зелень, фрукты, хачапури, лаваш… Махмуд обычно ходил в папахе. Но на рынок всегда ходил в спортивном костюме и плоской шапочке. И вот, когда однажды мы отправились на рынок все вместе, Бориса Калягина узнала одна из телезрительниц. Была она на рынке с мужем. Схватив мужа за руку, она, отталкивая нас, потащила мужа, стала показывать ему Бориса: «Посмотри, это же Калягин!!» - нимало не стеснеясь, буквально кричала она. Калягина узнавали многие. Еще бы – каждый вечер у телевизора встречались. Махмуд обижался: почему тебя все узнают, меня – никто. Борис говорит: «А ты в Папахе, в костюме пойди на рынок». Однажды все же Махмуд решился на эксперимент. Домой, в санаторий, мы вернулись нагруженные всякой снедью, не заплатив ни копейки: Махмуда все узнавали и все его угощали.

Однажды я сказал ему, что сразу после отпуска у меня намечена поездка в Монреаль. Махмуд вспомнил о своих поездках в этот город. И под конец говорит: «На ул. Св. Лаврентия найди магазин «Яша». Там в окне на картонке написано «Яша». Сам-то магазин называется иначе. Передай хозяину привет от меня, он тебе хорошие скидки сделает». Будучи в Монреале, я нашел этот магазинчик. Сам Яша, старый еврей, уже отошел от дел, магазином управлял его сын. Но Яша оказался здесь же, в магазине. Вышел ко мне. Я ему говорю: «Привет от Махмуда Эсамбаева привез вам».

- А икру привез,- спрашивает Яша.

- Нет, говорю, - не привез.

- Так зачем ехал?

Махмуда, похоже, он так и не вспомнил.

Не помню, по какому поводу у меня состоялся телефонный разговор с Тбилиси, с Гиви Гидеоновичем Сванидзе (я о нем рассказывал раньше). Когда он узнал в ходе разговора, с кем я провожу время и дружу в санатории, он заявил: «Я приеду к вам!».  Через пару дней звонит: «Ну ни как не могу приехать. Но ты пожалуйста, встреть поезд, там в N вагоне я тебе коробочку с вином передал. Угостишь своих друзей».  Я встретил поезд, получил «коробочку». Еле дотащил ее до площади, сел в такси, такой тяжелой оказалась эта «коробочка». В ней было все – и лучшие грузинские вина – Хванч-Кара, Киндзмараули, Ахашени и др., коньяки Энисели, Греми и т.п., даже бутылка водки и большая бутылка чачи.

Пожалуй, последний год, когда мы с ним виделись, был 1991 г. Я с большой теплотой вспоминаю этого замечательного человека.

[показать]sadalskij

Мой отец чеченец и мама чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз. Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Её и только её я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше. - Мойше, - говорила она, - я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко.

Это когда всех чеченцев переселили В Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе. - Мойше! - кричала она. - Иди сюда. - Что, мама? - Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдёшь. - Хорошая смесь у Мойши, - говорили во дворе, - мама - жидовка, отец - гитлеровец.

Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам, Фире Марковне, Майе Исаaковне - они жили побогаче, чем мы, - и приносила мне кусочек струделя или еще что- нибудь.

- Мойше, это тебе. - Мама, а ты ела? - Я не хочу.

Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши. Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селёдку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают:

«Миша! Как ваша мама кормила нас всех!»

Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: «Завтра мы идём на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше».

Я уже хорошо танцевал и пел «Варнечкес». Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как Гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела «Варнечкес».

Мама говорила: «На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать».

Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы-шманцы. Мамочка говорила: «Сейчас Мойше будет танцевать». Я танцевал раз пять-шесть. Потом она говорила: «Мойше, а теперь пой». Я становился против неё и начинал: «Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..» Мама говорила: «Видите, какой это талант!» А ей говорили: «Спасибо вам, Софья Михайловна, что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские - ничего не знают по-еврейски».

Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: «Жиденок, иди сюда, петь будем».

Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли. Мама спросила меня: - Мойше, скажи мне: русские - это народ? - Да, мама. - А испанцы тоже народ? - Народ, мама. - А индусы? - Да. - А евреи - не народ? - Почему, мама, тоже народ. - А если это народ, то почему ты не танцуешь еврейский танец? В «Евгении Онегине» ты танцуешь русский танец, в «Лакме» - индусский. - Мама, кто мне покажет еврейский танец? - Я тебе покажу. Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов. - Как ты покажешь? - Руками. - А ногами? - Сам придумаешь.

Она напевала и показывала мне «Фрейлехс», его ещё называют «Семь сорок». В 7.40 отходил поезд из Одессы на Кишинёв. И на вокзале все плясали. Я почитал Шолом-Алейхема и сделал себе танец «А юнгер шнайдер». Костюм был сделан как бы из обрезков материала, которые остаются у портного. Брюки короткие, зад - из другого материала. Я всё это обыграл в танце. Этот танец стал у меня бисовкой. На «бис» я повторял его по три-четыре раза.

Мама говорила: «Деточка, ты думаешь, я хочу, чтоб ты танцевал еврейский танец, потому что я еврейка? Нет. Евреи будут говорить о тебе: вы видели, как он танцует бразильский танец? Или испанский танец? О еврейском они не скажут. Но любить тебя они будут за еврейский танец».

В белорусских городах в те годы, когда не очень поощрялось еврейское искусство, зрители-евреи спрашивали меня: «Как вам разрешили еврейский танец?». Я отвечал: «Я сам себе разрешил».

У мамы было своё место в театре. Там говорили: «Здесь сидит Мишина мама». Мама спрашивает меня: - Мойше, ты танцуешь лучше всех, тебе больше всех хлопают, а почему всем носят цветы, а тебе не носят? - Мама, - говорю, - у нас нет родственников. - А разве это не народ носит? - Нет. Родственники.

Потом я прихожу домой. У нас была одна комнатка, железная кровать стояла против двери. Вижу, мама с головой под кроватью и что-то там шурует. Я говорю:

- Мама, вылезай немедленно, я достану, что тебе надо. - Мойше, - говорит она из под кровати. - Я вижу твои ноги, так вот, сделай так, чтоб я их не видела. Выйди. Я отошел, но все видел. Она вытянула мешок, из него вынула заштопанный старый валенок, из него - тряпку, в тряпке была пачка денег, перевязанная бечевкой. - Мама, - говорю, - откуда у нас такие деньги? - Сыночек, я собрала, чтоб тебе не пришлось бегать и искать, на что похоронить мамочку. Ладно похоронят и так.

Вечером я танцую в «Раймонде» Абдурахмана. В первом акте я влетаю на сцену в шикарной накидке, в золоте, в чалме. Раймонда играет на лютне. Мы встречаемся глазами. Зачарованно смотрим друг на друга. Идёт занавес. Я фактически ещё не танцевал, только выскочил на сцену. После первого акта администратор подает мне роскошный букет. Цветы передавали администратору и говорили, кому вручить. После второго акта мне опять дают букет. После третьего - тоже. Я уже понял, что все это- мамочка. Спектакль шёл в четырёх актах. Значит и после четвёртого будут цветы. Я отдал администратору все три букета и попросил в финале подать мне сразу четыре. Он так и сделал. В театре говорили: подумайте, Эсамбаева забросали цветами.

На другой день мамочка убрала увядшие цветы, получилось три букета, потом два, потом один. Потом она снова покупала цветы.

Как- то мама заболела и лежала. А мне дают цветы. Я приношу цветы домой и говорю:

- Мама, зачем ты вставала? Тебе надо лежать. - Мойше, - говорит она. - Я не вставала. Я не могу встать. - Откуда же цветы? - Люди поняли, что ты заслуживаешь цветы. Теперь они тебе носят сами. Я стал ведущим артистом театра Киргизии, получил там все награды. Я люблю Киргизию, как свою Родину. Ко мне там отнеслись, как к родному человеку.

Незадолго до смерти Сталина мама от своей подруги Эсфирь Марковны узнала, что готовится выселение всех евреев. Она пришла домой и говорит мне:

- Ну, Мойше, как чеченцев нас выслали сюда, как евреев нас выселяют ещё дальше. Там уже строят бараки. - Мама, - говорю, - мы с тобой уже научились ездить. Куда вышлют, туда поедем, главное - нам быть вместе. Я тебя не оставлю.

Когда умер Сталин, она сказала: «Теперь будет лучше». Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: «Скажи, Мойше, она тебя кормит?» (Это было ещё в годы войны).

- Нет, - говорю, - не кормит. - А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана… - Мамa, у неё худые ноги. - А лицо какое красивое, а волосы… Подумаешь, ноги ему нужны.

Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба.

Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы. Жена говорит:

- Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить. - Нина, - говорю, - как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у неё есть такие часы. Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: «Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше». Это единственное, что она сказала в её адрес. У меня родилась дочь. Мама брала её на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: «Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо, она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать». Они с Ниной стали жить дружно.

Отец за это время уже сменил нескольких жён. Жил он недалеко от нас. Мама говорит: «Мойше, твой отец привёл новую никэйву. Пойди посмотри.» Я шёл.

- Мама, - говорю, - она такая страшная! - Так ему и надо.

Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У неё была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у неё: «Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадёт. месяц-другой без тебя». Как я её отговаривал: «Там же другой климат. В твоём возрасте нельзя!» Она говорит: «Мойше, я погощу немного и вернусь». Она поехала и больше уже не приехала.

Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти и обнять.
Литературная запись Ефима Захарова