И Боярский, и Валя, и я — все, кроме Вени, сильно пьющие, это беда наша. Смехов приезжал редко, очень мало дал мне времени для съемок. С ним, как со всеми актерами «Таганки», в этом смысле было трудно. Я Веню отдельно доснимал, он лишь пару раз с мушкетерами на площадке встречался. Все монтажно, и мое личное достижение, что этого никто не замечает. Поэтому Атос всю картину снят крупно, из-за чего остальные обижались и даже злились.

Алкоголизм был не только моей проблемой или проблемой мушкетеров — творческий, мыслящий и остро чувствующий человек не мог ту говенную советскую действительность воспринимать иначе как через градус. Но и Боярский, и Смирнитский, и я сумели остановиться, ни грамма никто из нас уже не пил, когда «Возвращение мушкетеров» снимали. Игорь не смог, и боюсь, что это главная причина его раннего ухода из жизни.

Работа же была тяжелая и опасная. Боярский попадал в разные сложные ситуации, но ни одного дня съемок не пропустил. Он вообще относится к своему телу наплевательски. На «Двадцать лет спустя» руку сломал при завале лошади и продолжал играть: обратите внимание, весь фильм правая рука в перчатке, потому что она в гипсе. А на «Возвращение...» Миша ко мне с других съемок с переломанными пальцами явился, лошадь его понесла, кажется. В этот раз гипс не стал накладывать, так и играл через муку и боль. Я ему:

— Миш, разве можно так к себе относиться?

А он:

— Тело не имеет никакого значения. Я вообще считаю, что в гроб должны ссыпать оставшийся мусор. Другое дело — душа.

Отчаянной смелости человек, ему под шестьдесят было, а он все трюки выполнял сам.

Мне картина далась кровью, было не до возлияний и утех. Есть точка зрения, что тот ребенок, что особенно тяжело достается, больше любим, но мне кажется, это про женщин. Я же — мужчина, мне нравятся картины, которые снимались легко, такие как «Узник замка Иф», «Выше радуги» или «Искусство жить в Одессе». Последняя — самая любимая, у нас ее не пустили на большой экран, показывали по клубам, никто почти не видел. Но на кассеты в очередь записывались. А в странах дальнего зарубежья эта картина есть практически у каждого российского эмигранта: раньше на кассете, а теперь на диске. Прогресс!

Впрочем, в то время государству не нужны были и мои «Мушкетеры», мне буквально сделали одолжение, разрешив их снимать. Денег на картину дали очень мало: сто сорок тысяч на все — с лошадьми, каретами. Насколько это ничего, сейчас представить себе невозможно. Ужом выкручивался, сам придумал, как должны выглядеть пресловутые подвески королевы, пошел на толкучку, купил кольца, стекляшки, ленточки. Всю ночь паял, присобачивал. Клинок для шпаги д’Артаньяна был натуральный, старинный, а эфес тоже сам паял из кусков настольной лампы. Всего не перечислишь!

Чтобы Боярский стал д’Артаньяном, мне пришлось снимать Ирину Алферову. И это стало моей личной катастрофой и бедой для фильма. Но из ЦК давили жестко: «Боярский будет играть, если возьмешь Алферову». Не знаю доподлинно почему, но она пользовалась особыми привилегиями, получила квартиру и была назначена в «Ленком». Насколько мне известно, за двадцать или тридцать лет Марк Захаров не занял ее в своих спектаклях ни в одной главной роли. Не сговариваясь, мы оба оскорбились действиями совковых чиновников, и наше к ним отношение срикошетило в Алферову. А если принять во внимание, что и актрисой хорошей я ее не считал, можно представить мою к ней «любовь».

Она была замужем за болгарским дипломатом, вернулась из Болгарии с дочкой, сыграла в «Хождении по мукам». Как раз с этой картиной Алферова в компании работников ЦК ездила в Германию. Поездка сблизила их настолько, что Лапин, возглавлявший Гостелерадио, вынужден был подчиниться указаниям сверху. И это несмотря на то, что на Констанцию уже была утверждена фантастическая актриса Женя Симонова в паре с Костолевским в роли Бэкингема. Костолевский из солидарности, по праву сочтя меня предателем, отказался играть, и я потерял этих людей навсегда, они перестали со мной общаться. Теперь понимаю: не надо было прогибаться перед начальством, покочевряжились бы, как с Высоцким на «Опасных гастролях», а потом некуда было бы деваться. Ну что, расстреляли бы меня за то, что я не снимаю Алферову? Но тогда, каюсь, не ошибочка, а прямо несчастье вышло.

Оскомина до сих пор. Эта Констанция мне всю картину испортила, она же типичная кухарочка из приличного дома, хорошенькая, но вовсе не приближенная фрейлина королевы Франции. Актриса Алферова, по-моему, никакая. Она, например, не могла, танцуя, петь, то есть рот открывать. Пела за нее Дриацкая из питерского театра оперетты. Балетмейстер фильма — великий Юлий Плахт, промучившись с Алферовой около двух часов, написал заявление о расторжении договора и отказался от дальнейшей работы на фильме. Еле уболтали продолжать. В результате она только танцует в картине. А рот не открывает! Ну, не смогла. Плахт называл ее «инвалидом 1812 года». Может, я и стал для Боярского папой Карло, но не знаю, кем надо быть, чтобы из такого полена, как Алферова, что-нибудь вытесать. Говоришь ей: «Помаши, уходя, рукой д’Артаньяну, но незаметно для господина Бонасье, — она пальчиками перебирает. — Ну чего ты пальчиками-то? Ручкой помаши вот так, чуть-чуть», — показываю как. Не может! Это тоже осталось в фильме. Ей, конечно, тяжело: не своей профессией занимается. Поэтому мне, в отличие от многих, Алферова красивой не кажется. И мне понятно, почему Абдулов изменял ей на всех углах.

Но не со всеми на картине было тяжко. Вот Алиса Фрейндлих — совсем другой случай. Веня Смехов даже романс написал: «Алиса мыла голову холодною водою». Великая Алиса Бруновна — человек совершенно непритязательный. Мой неумный директор картины поселил ее в Доме колхозника, где даже горячей воды не было. Она приходила со съемок, мыла голову холодной водой — ни одной претензии, ни слова. Когда я об этом узнал, устроил дикий скандал, ее переселили к мушкетерам, жившим как крезы в обкомовской гостинице. Но чтобы сама начала что-то выяснять? Никогда.

Олег Павлович, уникальнейшая личность, тоже чудеса героизма проявлял. Запланировано было девятнадцать съемочных дней, он приехал ко мне во Львов, но из-за его занятости надо было успеть за три дня отснять все натурные съемки. В последний, третий день мы работали двадцать пять часов не останавливаясь, падали от усталости, на эту съемку даже пришлось пригласить еще одного оператора, так как мой соратник Саша Полынников упал в обморок от головной боли. Табаков все двадцать пять часов простоял рядом со мной. Я ему: «Олег Палыч, пока мы переезжаем, отдохните». — «Нет-нет, Юрочка». Больше суток на ногах в костюме и гриме, по-прежнему веселый, бодрый, еще и всю группу заводил.

Такой же по характеру Антон Макарский, который сыграл сына Арамиса в «Возвращении мушкетеров». Сорок градусов жары подо Львовом, лошади в обморок падали. Все — голые, но еле сидели, я, ташкентский житель, то и дело забегал в автобус с кондиционером отдышаться. Антон ни разу не снял ни костюма, ни парика, всегда готовый к команде «Мотор!» Даже Миша, который ненавидел всех молодых, это отметил и оценил: «Ну прям как я...» Макарский услышал и был на вершине счастья. Удивительный парень, такой красоты и харизмы... На него же девки лезут как бульдозеры, теряя рассудок и совесть, а он как кремень — на грани святости человек.

Был еще один совершенно отдельный герой фильма — песни, которые любят и поют до сих пор. Я настоял на том, чтобы практически полностью переписать и переаранжировать музыку театральной постановки. Остались лишь кое-какие мелодии, например песня, которую в начале фильма поет сам Розовский: «Лилон лила, лилон лила».

Марк с Ряшенцевым просто взбесились, когда узнали о моих условиях и требованиях, о том, что прошу Дунаевского написать шлягер, который бы пели все. «Нам не надо, чтобы нас на улицах пели! Это должен быть высокий уровень музыки и песен, без шлягеров в понимании Хилькевича!» — заявил Розовский. На что я возразил категорически: «Если в музыкальном фильме нет песни, которую запоет народ, это не фильм, а говно!» Максиму же объяснил, что мне нужен шлягер типа того, что был в американских «Трех мушкетерах», и буквально напел: «Вар-вар-вара уи а гоуинг ту Париж». То есть практически «Пора-пора-порадуемся...» Дунаевский оказался дальновиднее, пошел против своих близких друзей и принял мою сторону, одному бы мне с ситуацией не справиться. После того как я пригрозил, что слова напишет другой автор, Марк сказал Ряшенцеву: «А слабо написать?» И написали. Так в муках рождалась песенка д’Артаньяна.

Поборники высокого искусства, они жрали меня поедом, всю кровь выпили. Смотрели отснятый материал втихаря от меня и писали Лапину письма: дескать, все ужасно, Юнгвальд-Хилькевича надо срочно снять с картины, потом еще и в суд на меня подали за нарушение авторского права. А я ведь боролся не с авторами, а с текстом, чтобы сделать картину, о которой мечтал. Поэтому оставил то, что меня устраивало, то есть практически всю вторую серию, и полностью переписал первую и третью.

Скверные были отношения. Позже помирились, когда фильм стал тем, чем он является по сей день.

Кроме того что картина далась мне мучительно и трудно, я еще принадлежу к числу тех «родителей», которые разочаровываются в своих чадах, если они получаются не совсем такими, какими ты хотел бы их видеть. Мне не удалось воплотить и половины своих мечтаний в «Мушкетерах» из-за отсутствия денег. Это как если у тебя тянется долгий красивый роман: ожидания, предвкушения, надежды, а потом — бац! — вы в койке, но ничем не кончилось. Вот такое у меня чувство — недостигнутого финала.

Стремился к одному — отдать Александру Дюма дань своей благодарности, для него старался, и когда картина вышла, я думал, что у меня это не получилось. Потому что все поносили последними словами, ноги об меня вытирали, с дерьмом мешали — пресса, критики и... народ наш неуемный! Теперь успокаивают: мол, нет, Хил, народ сразу принял. Неправда! И народ плевался, говорил: такое говно! Вот как про «Возвращение мушкетеров». Один к одному, то же самое. Почему? Потому что у каждого человека, знакомого с романом, в голове — свое кино, а он увидел кино другое, мое.

Кроме того, мужское население не принимало «Трех мушкетеров» еще и потому, что ненавидело Боярского. Он — такой супермужчина, имеющий невероятный успех у женщин и детей. Это подсознательная, патологическая ненависть, замешанная на ревности, зависти к выдающемуся, главному представителю своего мужского клана. По этой же причине его безумные поклонницы были почти единственными почитательницами фильма. Кто-то недавно сказал: мол, представляю, сколько женских сердец он разбил. Ответственно заявляю: не представляете!

Обиднее и больнее всего на «Возвращении...» было колебание некоторых мушкетеров. Если их «дети» были настоящими соратниками и до сего дня благодарны мне, как говорится, за доставленное удовольствие, то некоторые «отцы» поступили, увы, не по-мушкетерски. Впрямую меня не ругали, но когда их спрашивали: «Ну, как вам фильм?» — отвечали: «Вы к режиссеру обращайтесь, он всем заправляет». Вот такие скользкие слова! Если главные герои, мои сподвижники, не верят в успех, так чего ждать от других? Увы, это началось на первых, главных «Мушкетерах». Некоторые из них не выдержали массовой критики, дали трещинку и стали подвывать, соглашаться с руганью. «Да, — говорил Миша в одном тогдашнем интервью, — в картине очень много недостатков, ошибок». Потом, когда меня начали хвалить, он тоже пересмотрел свое отношение, даже написал: «Я проткну любого, кто скажет плохо о «Мушкетерах».

Не то моя верная подружка — Ритка Терехова, знаю ее с детства, еще в Ташкенте рядом жили. В отличие от мужиков она показала себя настоящим мушкетером, от начала и до конца была со мной, ни разу не предала и не поставила под сомнение свое отношение к фильму. Считала и считает по сей день, что мы сотворили шедевр. Умудрилась даже протолкнуть в «Правде» статью о гениальности нашей картины. Вот это характер!

Я всегда дружил с актрисами, но кроме Володи Высоцкого, друзей среди актеров у меня почти не было. Что легко объяснимо. Для мужчин эта женская, по сути, профессия противоестественна. Не может настоящий мужик хотеть нравиться, а артисты обязаны этого хотеть. Даже такой супермен и мачо, как Боярский, проходя мимо зеркала, обязательно остановится, чтобы что-то подправить. Поэтому у артистов психика сдвинута, там идет борьба мужских гормонов с женскими ощущениями. И с ними очень трудно, потому что или ты с мужиком дружишь, или с женщиной. И знаешь, как себя вести в одном случае и как в другом. Как себя вести с актером — неизвестно.

Премьеру «Мушкетеров» мы с Высоцким смотрели у него дома, так же как потом «Место встречи изменить нельзя». И несмотря на то, что я совершенно открыт, есть вещи, которые никогда не рассказывал и не расскажу. А именно — реакцию и комментарии Высоцкого по поводу работы коллег во время этих просмотров, это было бы трагедией для людей, которые его боготворили. Могу только о себе.

Мы оба тогда были «в завязке». Так вот, всю картину Володя промолчал, будто воды в рот набрал, злой ужасно. Ни слова не вымолвил. И что, вы думаете, это значило? Он ревновал меня к Боярскому! Поверите, страдал, буквально ненавидел Мишу за то, что снимаю его то в одной картине, то в другой. Это — чистейшее актерское поведение, хотя об ориентации и любви к женщинам этого потрясающего человека и говорить нечего. Утверждаю, что всегда актеры ревнуют режиссера к другим актерам, если чувствуют к ним его предпочтение, даже в капельной дозе.

Однажды, после того как с премьеры прошло достаточно времени, мы с Володей сидели в любимом ресторанчике рядом с «Елисеевским», слушали великого ударника Лаци Олаха, жрали самые вкусные в Москве блины с икрой. И Высоцкий вдруг бросил между прочим, ни с того ни с сего: «А хорошую ты картину снял «Д’Артаньян и три мушкетера». И Мишка твой хорош. Но я бы сыграл лучше», — и захохотал счастливо.

Высоцкий был не просто другом, он был для меня всем. Мир вокруг делился на две части: на одной — Володя, на другой — остальное человечество.

Познакомился я с ним случайно и нехотя. Дело было в Одессе во время жестокого простоя, который случился после скандала с закрытой Госкино картиной «Формула радуги». Я сидел без дела в «Куряже», легендарной гостинице Одесской киностудии, и пил водку. Почему познакомился нехотя — расскажу. Терпеть не могу бардовскую песню. Спокойно, без отвращения, относился только к Окуджаве. Поэтому когда второй режиссер Говорухина пригласил меня: «Приходи, сейчас у Славы Высоцкий будет петь», я отказался. Это было что-то вроде проб на «Вертикаль». К тому моменту единственное, что знал о Володе, что он актер Театра на Таганке, который поет под гитару блатные песни. Настроение было пакостное — перспектива не вдохновляла.

Но проходя по коридору, услышал раздирающий душу фантастический голос, который нельзя описать словами, и замер. Я много хороших голосов слышал, и хриплых в том числе, в конце концов еще жив-здоров был Луи Армстронг, но эта глотка меня потрясла! «Протопи ты мне баньку» он пел так, что это была фантасмагория какая-то! Потом Марина Влади мне рассказывала, что влюбилась в него, тоже услышав, как Володя поет — «Речечка да по песочечку, да бережочки моет».

Я просто слетел по лестнице, приоткрыл дверь, помню, как увидел его, повернутого в три четверти, — ухо и кусок красной от напряжения щеки. Нас познакомили. Все пили, Высокий пел, но не пил, потом я узнал, что он «в завязке». Володя как раз написал Говорухину новые песни. И когда я услышал: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так» — меня перевернуло всего. Это одна из лучших его песен и исполнение, разрывающее селезенку. Я таких стихов вообще не знаю, может, у Маяковского есть что-то подобное. Это был шок, истерика, не описать словами то состояние глубокого потрясения, катарсиса, который не испытывал ни до ни после — ни от чего.

Потом они со Славой стали обсуждать все серьезно, я ушел и не мог найти себе места, меня просто колбасило, необходимо было поделиться пережитым. В тот же день вечером встретил Высоцкого с гитарой и сказал: «Володь, пошли к морю, мне есть что тебе сказать». И мы пошли. И я стал взахлеб рассказывать ему о том, что во мне происходит, он взял гитару и пел всю ночь под шум моря. Не знаю, как я выжил, у меня глаза выпрыгивали из орбит и сердце выскакивало, как у Джима Керри в фильме «Маска». Это была не просто любовь с первого звука, это было обожание и абсолютное преклонение.

Моя жизнь так сложилась, что с детских лет видел огромное число известных и выдающихся людей. С папой, который был знаменитым оперным режиссером, мы ходили в гости к Эйзенштейну, Калинин заходил к родителям чайку попить, Самуил Яковлевич Маршак водил меня в школу. Для меня все они были обычными людьми — так воспитали, не относился с пиететом ни к кому. Тут же у меня появилось ощущение, что родился новый Пушкин, новый гений. Он всех и вся затронул в своих песнях и рассказал обо всем. В его поэзии каждое слово кровоточит. Я понял, что теперь хочу одного — снять фильм, и не просто с участием Высоцкого, а по сделанному специально под него сценарию. Мы с Володей обнаружили, что на подавляющее количество вещей у нас сходные точки зрения, и с этой ночи на берегу моря в Одессе родилась наша очень близкая, просто потрясающая дружба.

Я стал одержим идеей фильма для Высоцкого, и приехав к маме в Ташкент, поделился ею с Михаилом Мелкумовым, сценаристом номер один на «Узбекфильме». Тот откопал историю в журнале «Юность» про Жоржа Бенгальского из воспоминаний Коллонтай. Я завопил: «Гениально!» — и мы сели за сценарий «Опасных гастролей». Нам безумно повезло: советской власти как раз понадобился такой революционный фильм, на который бы народ пошел, и такой герой, чтобы ему стали подражать, как выразился первый зампред Госкино Баскаков: «Мы должны изобрести свои советские джинсы в кино». Наш сценарий почти моментально утвердили, понравился он и Высоцкому, но вот его-то снимать никак не разрешали. Баскаков сказал:

— Ну что ты вцепился в этого хрипуна, его ненавидят в ЦК, а ты уперся. Учти, с ним к картине будет очень суровый подход, а без него можешь первым человеком в Союзе кинематографистов стать!

— Без него фильма нет, он весь придуман ради Высоцкого.

— Ну смотри, я тебя предупредил, время нас рассудит.

Я ему этот разговор напомнил лет через двадцать. Баскаков посмотрел мне в глаза и сказал: «Нет, брат, прав был я — ты не получил Народного артиста СССР и вообще еле удержался в режиссуре. А если б послушался — получил бы. Народ эту картину и без Высоцкого бы смотрел».

Ошибся бывший зампред! Из-за таких ошибок их всех вместе с СССР и не стало.

А меня все искушали! Пригоняли Юру Каморного, Славу Шалевича, заставляли снимать Славу Тихонова — я всем говорил, что это будет подставой для Высоцкого. И к их чести, надо сказать, они все сделали для того, чтобы не занять его место.

Мое ли патологическое упорство или что другое сыграло роль, но через полгода Высоцкого утвердили. Счастью не было предела. Но не обошлось и без ложки дегтя. Как раз в этот момент умер Пырьев, меня вызвали и объявили: «Будешь снимать Высоцкого, если возьмешь на главную роль Лионеллу Пырьеву». Ну куда деваться? Я с ней познакомился — нормальная девка, выпить любила, что, впрочем, вдохновляло. Как говорил Володя, алкоголик не может быть плохим человеком.

[ ... ]

и т.д. и т.п.

И вот такие вот мрази ходили в кумирах и любимцах у всей страны. Как же мы были наивны...

Прочесть излияния старого маразматика в полном объеме можно на http://7days.ru/caravan-collection/2012/6/georgiy-yungvaldkhilkevich-mushketery-i-vysotskiy/45#ixzz2tObCQWaS