Великий американский поэт Уолт Уитмен, чье двухсотлетие отмечалось 31 мая, стал поистине источником вдохновения для всех американцев, включая евреев. В марте 1842 года, будучи молодым журналистом и редактором газеты, в статье «Чем больше, тем лучше», опубликованной в «The New York Aurora», он, в частности, писал: «Наши еврейские читатели в последнее время прикипели душой к The Aurora. Они делают нам комплимент, утверждая, что считают это издание лучшим в городе. Если бы некоторые люди не ныли по этому поводу «услуга за услугу», можно было бы сказать о том, о чем мы думаем на самом деле: этот хороший вкус достоин всяческих похвал».

Кстати, в том же издании днем раньше Уитмен рассказал о  посещении синагоги в центре города, которую открыла  «Шеарит Исраэль» — первая еврейская община на североамериканском континенте: «Впервые в жизни мы отправились в субботу утром, чтобы провести час в еврейской синагоге».

Размышляя о библейских историях, Уитмен сравнил звучание разговорного иврита «с той же интонацией, с которой звучал голос с неба, велевший пастухам следовать указаниям Вифлеемской звезды, — с той же интонацией, с которой Йонатан и Шауль говорили о своей прекрасной дружбе»; та же интонация звучала в жалобе Агарь, оказавшейся в пустыне; эта интонация звучала в речах Авессалома, «этого слишком красивого мальчика», который восстал против своего отца; — эта интонация звучала в устах пророка Элияху, когда он оживлял маленького сына вдовы из Сарепты, возвращая к жизни ее ожесточенное печалью сердце; это интонация и язык святого псалмопевца, прекрасной Реббеки Вальтера Скотта и злонамеренного Шейлока Шекспира».

Посещение синагоги оставило у Уитмена «волнующее ощущение, которое проникает буквально через каждый нерв». Позже, в одной из своих статей он особо выделил среди поклонников своего творчества издателя Мануэля (Мордехая) Ноаха (1785-1851), своего бывшего работодателя. Спустя десятилетия, в августе 1890 года, Уитмен восклицает, обращаясь к другу: «Я помню Ноаха в Нью-Йорке, — это было давно, — я знал его хорошо, даже близко. Он был евреем — о! — еврей из израильтян! наделенный великими добродетелями, о которых мы читаем, знакомясь с ветхозаветными персонажами, — братскими чувствами, добротой, щедростью, любовью к семейной жизни. Он был человеком во всех этих проявлениях – действительно, персонаж. Я помню, как на встрече он встал и сказал: «Ах! Друзья мои, мы не должны забывать, что даже самое незначительное, предоставленное право составляет основу свободы!» — это было глубоко и верно подмечено, и он был способен на это, и ему это нравилось все больше и больше!»

Став инвалидом (в 1873 году поэта разбил паралич) и перебравшись в Нью-Джерси, Уитмен передал это отношение к жизни – «живи и дай жить другим», — своему помощнику и наперснику Горацию Траубелю (1858-1919) немецко-еврейского происхождения.

На протяжении четырех лет, — с 1888 по 1892 годы, — Траубель записывал разговоры с Уитменом. Потом он расшифровал эти записи, оставив после себя примерно 5 тысяч страниц текста, которые были напечатаны впоследствии в девяти томах (с 1909 по 1996 год).

Один из биографов Уитмена — Гарри Шмидгалл — отобрав сделанные Траубелем записи, издал в 2001 году книгу «Близко к Уолту: беседы Уитмена с Горацием Траубелем». Недавно записками Траубеля воспользовались другие биографы — Гай Уилсон Аллен и Дэвид Рейнольдс; в частности, они выяснили, что Траубель убедил доктора Даниэля Лонгейкера из Еврейского родильного дома лечить Уитмена, жившего в Камдене, на безвозмездной основе.

Кстати, в 1947 году доктор Лонгейкер выступил в качестве организатора банкета «Дань еврейской молодежи» в Филадельфии, данного в честь левого американского еврейского писателя Говарда Фаста.

Безусловно, прототипом левых именно такого рода поэт выглядел в глазах Траубеля. В сентябре 1888 года последний передал два доллара за издание Уитмена от друга-еврея, у которого «возникли проблемы с ортодоксальными евреями из-за его радикальных идей». На что Уитмен ответил, характеризуя покупателя: «Если этот парень, действительно, таков, значит, он, стало быть, один из нас».

Траубель также обратился к сыновьям своего зятя доктора Мориса Лихенхайма с просьбой — прочитать Уитмена. И в июле 1889 года, когда он сообщил ему, что молодые люди хотели бы приобрести книги поэта, Уитмен спросил: «Евреи?!»… Траубель подтвердил, что они – евреи, и поэт заметил, покачав головой: «Если я буду продолжать в том же духе, у меня останется исключительно еврейская клиентура. А ведь я сам отнюдь не библейский парень, родившийся и выросший в еврейской среде, но предшественники, учителя, пророки? И среди молодежи у меня множество еврейских друзей – вы бы назвали это предзнаменованием, не так ли?!»

В августе 1889 года Уитмен, поклонник французского ученого-библеиста Эрнеста Ренана, спросил Траубеля: «А Ренан еврейского происхождения? Это нередко заставляет меня думать, насколько сильно великая французская литература, — французское величие, — проистекает из древнееврейских источников; и это верно также для немецкой литературы!»

Интересно, что в разговорах с Траубелем затрагивалась и тема еврейских погромов в России; так, в декабре 1891 года, по свидетельству Траубеля, Уитмен резко бросил в лицо посетителю, который пытался обосновать насилие с рациональной точки зрения: «Что вы скажете о жестоком, варварском обращении с евреями в России?!»

Еврейская традиция, еврейские коды не единожды возникают в публицистике Уитмена, будучи помещенными в контекст мировой культуры. Так в знаменитой статье «Демократические перспективы», где цитируется «еврейский Талмуд» и в качестве примера, подтверждающего силу человеческого духа, приводится «еврейский пророк с его духовными озарениями, подобными молнии, раскаленной докрасна совестью, со скорбными песнями-воплями, зовущими к мести за угнетение и рабство», Уитмен утверждает, что поэты должны принять эстафету религиозного огня, оставленного Исайей».

Уитмен видел свое предзнаменование как поэта и пророка, следуя еврейской традиции, хотя и с поправкой на современность. Он сказал в беседе с Траубелем в феврале 1889 года: «Мы выходим за пределы некоторых ветхозаветных глупостей, — все мы, католики, протестанты, евреи в одинаковой мере: мир уже не удержать на старых весах, так же, как невозможно руководствоваться прежними эталонами».

Надо сказать, что далеко не все отнеслись к затее Траубеля с должным пиететом; были и те, кто обрушился на него с резкой критикой; вплоть до того, что один из последователей Уитмена, — журналист и писатель Уильям Слоун Кеннеди, — в 1908 году назвал Траубеля «невоспитанным маленьким монстром – немецким евреем, — который служил секретарем, а затем вылез из шкафа, чтобы передать содержание частных и конфиденциальных бесед под рев фанфар».

В своем раже Кеннеди даже дошел до предположения, что если бы Уитмен знал, что Траубель собирается сделать после его смерти, то попросту пристрелил бы его. А в 1924 году, за пять лет до своей трагической смерти (4 августа 1929 года Кеннеди утонул), в книге, посвященной знаменитому натуралисту Джону Берроузу, он вновь вернулся к Траубелю, обличая этого «маленького немецкого еврея из Камдена за шпионаж».

К счастью, первые рецензенты и последователи Уитмена, скорее, склонялись к тому, чтобы согласиться с Уильямом Майклом Россетти, одним из основателей движения прерафаэлитов: он высоко оценил стихи Уитмена в «Лондонской хронике» в июле 1867 года, написав, что они «вторят древнееврейской поэзии».

Многочисленные ранние критики указывали на интонации еврейских пророков, звучащие в экспансивных строфах Уитмена. Адресуемые миру, они выражают давнее взаимное увлечение Уитмена и еврейских читателей.

Биньямин Иври, «ХаАрец», М.К.

Фото: George C. Cox (фото), Adam Cuerden (реставрация)  Wikimedia public  domain