[показать]
В субботу, 1 апреля, в США на 85-м году жизни скончался поэт Евгений Евтушенко. Его друг, российский писатель и богослов Михаил Моргулис, рассказывает о том, что поэт говорил перед своей смертью и почему Евтушенко будет всегда жить в сердцах других людей.
Всех моих друзей, выразивших сочувствие в тяжелые дни утраты великого поэта и моего друга Евгения Александровича Евтушенко, благодарю с любовью за ваши прекрасные слова утешения. Вы дали мне возможность пережить скорбные часы, когда ощущаешь, что это не просто потеря человека, а потеря целой эпохи. Ибо Евгений Евтушенко — олицетворение чистоты, смелости, доброты и высочайшего таланта.
Ушел последний из могикан, из той "шестидесятнической" плеяды замечательных поэтов России. Уходит вслед за Андреем Вознесенским, Беллой Ахмадулиной, Робертом Рождественским, Булатом Окуджавой. Он оставался один, как огромная одинокая скала поэзии посреди жизни. Евгений Александрович, Женя, Женечка, вместе с вами ушла эпоха высоких стихов, отчаянной смелости и нежной любви. Рядом с ним была и будет Мария-Машенька Новикова (жена Евгения Евтушенко. — Прим. ТАСС), верная до конца.
Весь мир ощутил эту потерю. Все крупнейшие газеты мира сообщили о трагическом событии. За несколько часов до его кончины я говорил ему о том, что он прожил прекрасную жизнь под водительством Бога. Я говорил, что в его жизни были победы и потери, слезы и радость, но это была жизнь, полученная от Бога. И я сказал, что уход с Земли — это конец, но и начало! И он ушел в тишине сна, в спокойном состоянии духа, в надежде, что Господь по Своей милости и любви примет его в Свои пронзенные руки. В раскаянии он писал: "У бухты Золотого Рога просил прощения у Бога..."
Дружба с ним была не просто разговорами, а касанием его высокого интеллектуального уровня, колодца мудрости и одновременно детской чистой наивности. Совсем недавно говорил мне: "Ах, Миша, лицемерие делает наш мир уродливым. Если бы все сняли маски, как хорошо бы мир выглядел".
Он был у меня в часовне, с Машей, смотрели на картины замечательного художника Александра Ивановича Маковея. Картины иллюстрируют Библию. Написаны на холсте с золотом. Засмотрелся на "Тайную вечерю", вздохнул: "Хотел бы там побывать… А потом распинают и нас, как Христа…"
Я говорил: "Да чего вам думать о духовных пигмеях, которые бросают в вас копья. Вы же огромный камень в пустыне, их стрелы должны отскакивать от камня и ломаться. А вы продолжаете стоять посреди мира, и останетесь здесь навсегда".
Михаил Моргулис, Евгений Евтушенко и Мария Новикова
Он написал предисловие к моей книге "Тоска по раю", и, когда на презентации он читал из нее отрывки, я вдруг подумал, что его постоянное стремление совершать добро, проповедовать любовь, быть мудрым и благородным и есть дар пророчества, полученный им с небес.
Я счастлив, что в этой жизни мы с ним увиделись, поняли друг друга душами и сплели наши духовные нити уважения и любви. Его знают и любят миллионы людей — человека, сумевшего понять планету, жизнь и человеческое сердце. По его книгам новые поколения людей будут узнавать, как мы страдали, радовались, верили, любили.
В молодости я слушал, как сотрясаются аплодисментами от его стихов сотни тысяч людей. Он сотрясал мир. Он написал "Бабий Яр", и я ему сказал: "Даже если бы ничего другого не написали, то только за эту поэму вы заслужили быть первым среди равных и стать великим праведником".
Вспоминаю его задыхающиеся строчки:
Дай Бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай Бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.
Недавно он закончил гигантский труд — "Десять веков русской поэзии". С его знаменитыми словами на обложке: "Поэт в России — больше, чем поэт!" Четыре огромных тома, в каждом по 800–900 страниц. Здесь собраны все поэты, от Пушкина до тех, кто был убит во времена сталинского террора, всех, кто жил в СССР, всех, кто ушел за границу, тех, кто погиб на войне.
По этим книгам будущие поколения узнают, как мы жили, страдали, любили и радовались. И я знаю, что пока люди помнят стихи поэтов, поэты не умирают. Пока стихи звенят в сердце — поэты не умирают. И Евгений Евтушенко никогда не умрет, ибо он будет жить в сердцах российских людей и во всем мире!
До свиданья, Женя! Встретимся на небесах.
Подробнее на ТАСС:
http://tass.ru/opinions/4146743
ДАЙ БОГ!
Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.
Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.
Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.
Дай бог поменьше рваных ран,
когда идет большая драка.
Дай бог побольше разных стран,
не потеряв своей, однако.
Дай бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.
Дай бог лжецам замкнуть уста,
глас божий слыша в детском крике.
Дай бог живым узреть Христа,
пусть не в мужском, так в женском лике.
Не крест — бескрестье мы несем,
а как сгибаемся убого.
Чтоб не извериться во всем,
Дай бог ну хоть немного Бога!
Дай бог всего, всего, всего
и сразу всем — чтоб не обидно...
Дай бог всего, но лишь того,
за что потом не станет стыдно.
1990
ЛЮДЕЙ НЕИНТЕРЕСНЫХ В МИРЕ НЕТ...
С. Преображенскому
Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы — как истории планет.
У каждой все особое, свое,
и нет планет, похожих на нее.
А если кто-то незаметно жил
и с этой незаметностью дружил,
он интересен был среди людей
самой неинтересностью своей.
У каждого — свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это все неведомо для нас.
И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.
Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты,
да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!
Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?
Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная все, не знаем ничего.
Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.
1961
ОЛЬХОВАЯ СЕРЕЖКА
Д. Батлер
Уронит ли ветер
в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
и, как нанятый, жизнь истолковываю
и вновь прихожу
к невозможности истолковать.
Себя низвести
до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
но поддельных величий умней,
и нет униженья
в осознанной собственной малости -
величие жизни
печально осознанно в ней.
Сережка ольховая,
легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее -
все окажется в мире не так,
а, видимо, жизнь
не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
выше любого пророчества.
Тот станет другим,
кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
изменить все немедля, как хочется,-
когда изменяемся мы,
изменяется мир.
И мы переходим
в какое-то новое качество
и вдаль отплываем
к неведомой новой земле,
и не замечаем,
что начали странно покачиваться
на новой воде
и совсем на другом корабле.
Когда возникает
беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
ей-богу, не надо отчаиваться -
поверь в неизвестный,
пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
и даже предавших,- прости.
Прости и пойми,
если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
если станет прилипчивой.
Призванье твое -
беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
если станешь привычно привинченный,
и снова отчаль
и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
«Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся -
всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
«Все уляжется, все образуется...»
Когда образуется все -
то и незачем жить.
И необъяснимое -
это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
нимало смущать не должны,-
ведь жизни цена
не понизится
и не повысится -
она неизменна тому,
чему нету цены.
С чего это я?
Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони и,
словно живая,
дрожит...
1975