Встать первым и пойти навстречу неизвестности, когда не знаешь и нельзя подсмотреть, идет ли кто-нибудь за тобой, как это трудно! В моей памяти навечно запечатлелась фотография, сделанная в Москве в конце семидесятых годов. Стоят несколько молодых ребят с плакатами, требующими свободы выезда. Рядом - в непонятной позе - милиция. Вокруг – обычная городская жизнь. Куда-то идут прохожие, движется транспорт. Никто как будто не обращает внимания на происходящее рядом с ним, или боится обратить. Потому что для них, проходящих мимо, даже не-евреев, есть в этой демонстрации упрек, брошенный всей их жизни. Ведь и они что-то понимают, чем-то недовольны, возможно, даже чувствуют протест против гнусной советской действительности, окружающей их. Но вот не смогли, не посмели, как вот эти, встать или выйти первыми.
Я смотрю на лица молодых демонстрантов, в их глаза. Я вижу в этих глазах смущение, растерянность, вызов. Вы совершенно правильно обратили внимание на два первых слова. Они не говорят о решимости и решительности демонстрантов. Но, поймите, очень неудобно встать, и выйти из контекста жизненной рутины, и вдруг оказаться на глазах у всех. Вопросы «Как они смотрят на меня?», «Что они обо мне думают?» висят в воздухе. Ну, а вызов? Он от отрешенности. Те, кто выходили, должны были решить и отрешиться. У Достоевского в «Бесах» говорит глава нечаевцев (цитирую по памяти): «Давайте поговорим сейчас обо всем, чтобы принять решение, и чтобы больше уже никогда к этому не возвращаться». Смешно! Как можно «решить, чтобы больше об этом не думать»?! Это же какая-то убогость человеческая. Но нет. Тот, кто выходил когда-нибудь на площадь, знает, что только так и можно. Потому что если после того, как решился на действие, сно-ва перерешать и передумывать - никогда и не выйдешь. На такие дела надо идти уже ни о чем не думая, а только действуя, согласно принятому решению. Это и есть то, что я назвал «отрешенность».
И есть в этой отрешенности нечто большее - готовность на все. На испытываемый стыд от того, что стоишь вот так, перед всеми, как незванный артист на смешной сцене. И уж, конечно, готовность к тому, что сейчас налетят менты и увезут в неизвестность. Я вспоминаю эту фотографию не из-за тоски по прошлому. Просто редко встречаю теперь людей способных встать и выйти первыми.
Сам я не раз «выходил на площадь»: на аэродром Смольного, на голодовки и забастовки, протесты и демонстрации одиночки… Последний раз – во время демонстрации за освобождение Йонатана Полларда, проходившей в Маале Адумим. И каждый раз это заново и непросто. И тогда я даю себе приказ: «Теперь время - встань и иди!» И я встаю. Как-то мне попались на глаза строки, в которых рассказывалось о размышлениях еврея, которого немцы гнали к теплушкам вместе с семьей. И вот он идет, и думает: «Я могу сейчас напасть на этого немца. Ведь он один и слабее меня». Но потом подумал: «Но как же я это сделаю? Нет, это не для меня». Так он и повел свою семью – безропотно, хотя и со сжатыми кулаками. Он как-то выжил - здоровым был до войны. А семья - нет. До самого последнего момента жить, как привык, даже уже понимая, что никогда больше не будет так, как было. Но нет сил выйти, вырваться, перечеркнуть и выкинуть записную книжку с датами назначенных встреч.
Ребята с той фотографии в Москве вышли на демонстрацию из-за огромной любви к новой Родине, которую они только что открыли для себя. Это хорошо и правильно – «выходить на площадь» ради большой любви. Но иногда эта любовь идет рядом с печалью, страданиями и безысходностью. А выходить - несмотря ни на что - надо. Кто же выйдет за нас? Встанет, и осмелится, и пойдет вперед, не оглядываясь по сторонам.
Но мы по-прежнему сидим в теплых до-мах и выглядываем из-за приспущенных занавесок. Мы ждем его – первого… И трепет ожидания охватывает нас.
Рав Йосеф Менделевич