В гвалте таком, что сознание затмевалось,

Ехала пара, которая целовалась.

Были они горбоносы, бледны, костлявы,

Как искони бывают Мотлы и Хавы,

Вечно гонимы, бездомны, нищи, всемирны -

Семя семитское, проклятое семижды.

В разных концах трамвая шипели хором:

Ишь ведь жиды! Плодятся, иудин корено!

Ишь ведь две спирохеты  смотреть противно.

Мало их давят  сосутся демонстративно!.

Что вы хотите в нашем Гиперборее?

Крепче целуйтесь, милые! Мы  евреи!

Сколько нас давят  а все не достигли цели.

Как ни сживали со света, а мы все целы.

Как ни топтали, как не тянули жилы,

Что не творили с нами  а мы все живы.

Свечи горят в семисвечном нашем шандале!

Нашему Бродскому Нобелевскую дали!

Радуйся, радуйся, грейся убогой лаской,

О мой народ богоизбранный  вечный лакмус!

Празднуй, сметая в ладонь последние крохи.

Мы  индикаторы свинства любой эпохи.

Как наши скрипки плачут в тоске предсмертной!

Каждая гадина нас выбирает жертвой

Газа, погрома ли, проволоки колючей -

Ибо мы всех беззащитней  и всех живучей!

Участь избранника  травля, как ни печально.

Нам же она предназначена изначально:

В этой стране, где телами друг друга греем,

Быть человеком  значит уже евреем.

А уж кому не дано  хоть кричи, хоть сдохни, -

Тот поступает с досады в чёрные сотни:

Видишь, рычит, рыгает, с ломиком ходит -

Хочется быть евреем, а не выходит.

Знаю, мое обращение против правил,

Ибо известно, что я не апостол Павел,

Но, не дождавшись совета,  право поэта, -

Я  таки да!  себе позволяю это,

Ибо во дни сокрушенья и поношенья

Нам не дано ни надежды, ни утешенья.

Вот моя Родина  Медной горы хозяйка.

Банда, баланда, п***а, балалайка, лайка.

То-то до гроба помню твою закалку,

То-то люблю тебя, как собака палку!

Крепче целуйтесь, ребята! Хава нагила!

Наша кругом Отчизна. Наша могила...

Дышишь, пока целуешь уста и руки

Саре своей, Эсфири, Юдифи, Руфи.

Вот он, мой символ веры, двигавшей горы,

Тоненький стебель последней моей опоры,

Мой стебелек прозрачный, черноволосый,

Девушка милая, ангел мой горбоносый...