Нина ВОРОНЕЛЬ
В нашей прошлой советской жизни у людей, именовавших себя интеллигентами, был некий неписаный джентльменский набор – не то чтобы обязательный, но обязывающий. Интеллигентному человеку предписывалось собирать иконы, пить кофе не с молоком, а с лимоном, читать Хемингуэя и осуждать стукачей и антисемитов. Соблюдение правил этого набора обеспечивало в советском обществе некоторый уровень порядочности и эстетизма.
Джентльменский набор интеллигентов западного мира, по-здешнему интеллектуалов, был мне поначалу неясен. Мне понадобился изрядный срок, чтобы я стала различать отдельные параграфы этого – совершенно отличного от российского – свода правил.
Первое столкновение моего миропонимания с миропониманием местного интеллектуала произошло, когда я предложила своему покровителю – заведующему отделом драмы израильского телевидения Одеду К. – сделать документальную драму о «черной субботе». Для тех, кто забыл, напоминаю, что в «черную субботу» арабские террористы захватили под Хайфой туристский автобус и помчались по приморскому шоссе к Тель-Авиву, расстреливая в упор все идущие навстречу машины. Одед посмотрел на меня со снисходительным сочувствием – он-то понимал, какая бездна непонимания нас разделяет: «Это невозможно. Ведь нам придется докопаться до причин, вынудивших этих людей на такой отчаянный поступок».
Он ушел, а я осталась стоять, ошарашенная его ответом. Не зная правил игры, я мало интересовалась побудительными мотивами убийц – перед моими глазами громоздились трупы моих братьев, усеявших Хайфское шоссе. Но мне на миг показалось, будто мой милейший приятель, отличный режиссер и умный администратор, намекает на то, что весь субботний кошмар случился по нашей, израильской, вине. Я тотчас же с ужасом отогнала эту безумную мысль – я тогда еще не знала, как близка она была к истине. На постижение всей глубины этого мгновенного прозрения у меня ушел не один год.
Кто «косит» налево
Мозговой центр физического факультета Тель-Авивского университета представляет собой длинный коридор, по обе стороны которого расположены кабинеты профессоров. Дверь каждого кабинета распахнута, она закрывается только тогда, когда владелец кабинета его покидает – это не причуда и не эксгибиционизм, а острая необходимость. Дверь должна быть открыта, чтобы никто из посетителей любого пола, выйдя из кабинета, не мог объявить, что профессор пытался ее или его изнасиловать.
Бедные профессора то и дело отвлекаются, разглядывая этих самых прохожих, у которых они весь день торчат на виду. И поэтому каждый раз, когда мой муж – а он один из этих профессоров – возвращался к себе в кабинет с купленной в вестибюле газетой «Вести», его сопровождал хоровой упрек: «Саша, что вы несете? Это же правая газета!»
К счастью, мой муж не обязан был оправдываться – он был известным физиком еще в СССР, так что, когда его пригласили стать профессором Тель-Авивского университета, никто не выяснял, какие газеты он предпочитает – правые или левые. Да и сам он еще понятия не имел об этом зловещем делении на правых и левых.
Со временем мой муж, конечно, заметил, что большинство его коллег «косят» налево и громко это провозглашают, хотя есть и немногие, которые при политических дебатах помалкивают – скорее всего потому, что «косят» направо, но боятся в этом признаться. Чего же они боятся? Нам удалось это выяснить на собственном печальном опыте.
Неписаные правила академического мира
Как-то на очередной дружеской тусовке в одном из профессорских домов зашел разговор о каком-то актуальном тогда политическом событии. Мы были еще достаточно наивны, чтобы высказать вслух свои опасения по поводу связи Арафата с советскими властями. На нас посмотрели так, будто это мы убили детей в Маалоте и взорвали пару автобусов, – и профессорские двери закрылись перед нами навек. Нас больше никуда не приглашали. Мы слишком поздно поняли, что молчание – золото, если ты «косишь» направо.
Оказалось, что даже в академическом мире есть неписаные правила, которые положено выполнять. Как-то мы прилетели в американский университетский город, куда муж был приглашен на несколько месяцев для совместной работы. Пригласивший его соавтор носил кипу, соблюдал кашрут и отважно боролся за выезд советских евреев. Мы приехали из аэропорта на такси и зашли к нему в университетский кабинет за ключом от квартиры, которую он для нас снял.
Я постучала в дверь, на которой красовалась маленькая табличка. Пока он открыл, я успела прочесть: «...борьбы за права палестинских ученых...». Дальше мне прочесть не удалось, потому что наш друг перехватил мой взгляд, безумно смутился, поспешно сорвал табличку и сунул ее в карман. При этом он бормотал что-то невразумительное, типа: «Это случайно... Не было выхода... Общее решение…»
Чтобы не осложнять отношений, я не стала допытываться, о каком общем решении шла речь. К тому времени я уже знала, что университетские кампусы Америки стали центрами антиизраильской пропаганды и даже ученый с мировым именем должен подчиняться знаменитому одесскому правилу, записанному на каждом окне каждого автобуса: «Высунься-высунься! Мало не покажется!».
А ведь еще на моей постсоветской памяти университетские кампусы были произраильскими, а палестинцев вообще никто не поминал, даже лихом.
Но как-то незаметно и очень быстро всё изменилось. Вдруг оказалось, что поступки и взгляды западных интеллектуалов диктуются «политической корректностью», как бы стоящей на страже всеобщего равенства всех и во всём. Равенство это откровенно противоречит природе, следуя логике старой шутки: «У воробья обе ноги одинаковые, особенно правая».
Естественно, правила эти относятся не только к палестинцам, они охраняют всех, кто подходит под определение униженных и оскорбленных. На первый взгляд, такая чуткость выглядит благородной, но на деле злоупотребление ею оказывается жестоким и бессмысленным, как и всякое злоупотребление.
Откуда взялся палестинский народ?
Израильско-палестинский конфликт занял особое место даже в нынешнем джентльменском наборе, посвященном равенству и братству. Судя по интересу к нему со стороны массмедиа, можно подумать, что этот микроскопический конфликт является подлинным двигателем современной истории. Мир, собственно, делится на две неравные половины – бóльшую, готовую дружно идти в бой ради палестинского народа, и меньшую, робко пытающуюся поднять голос не в защиту Израиля – Боже упаси! – а только в оправдание права Израиля на самозащиту.
Никто уже не вспоминает, откуда взялся столь любимый всеми истинными интеллектуалами палестинский народ. До 1972 г. мало кто о нем думал, пока этот народ не был изобретен и осуществлен тогдашним председателем Комитета государственной безопасности СССР Юрием Андроповым.
На создание «светлого образа» этого не существовавшего до того времени народа и его вождя было потрачено немало денег, заработанных на торговле оружием и опиумом Афганистана. Это была одна из величайших пиаровских операций мирового масштаба, в которой были ловко реализованы многие необходимые для успеха детали – удачное, греющее каждое европейское сердце имя «Палестина» и мрачная тень никем не любимого еврейского оккупанта с автоматом в руке.
Новый народ был создан и официально утвержден, невзирая на отсутствие у него каких бы то ни было признаков, характеризующих народ. Не важно, что у него нет своей истории, нет своей культуры, нет своего языка, нет своей территории, разодранной на две части ФАТХом и ХАМАСом. Важен грандиозный результат: несмотря на ничтожно малую для мировой статистики численность населения, роль этого рукотворного народа в современной истории стала несоразмерно высокой. Ни одно политическое событие нашего времени не обходится без ссылки на израильско-палестинский конфликт.
Подмена понятий
Приходится признать, что симпатии интеллектуалов цивилизованного мира почти всегда отдаются палестинцам. В том числе и симпатии наших, израильских интеллектуалов. В последнее время это одностороннее отношение всё чаще заставляет многих из нас задуматься: в чем же причина этой странной смены вех? Почему вдруг интеллектуалы так пристрастились к террору, что, обливаясь слезами сострадания к жителям Газы, перестали даже упоминать имя Гилада Шалита?
Можно подумать, что произошла полная смена джентльменского набора прошлого века – сегодня антисемитом быть не стыдно, а даже почетно и прибыльно: просто нужно определить себя как антисиониста и вступить в ряды объединенного клуба любителей террора. И всё чаще стал возникать вопрос: почему интеллектуалы и либералы сменили идеалы? Почему они скопом встали на сторону террора?
Выстроив в ряд все эти «почему», я вдруг озадачилась вопросом: а почему мы именно так обозначили тему? Не случилась ли подмена? Вовсе не интеллектуалы предпочитают террор, просто наши недоброжелатели и любители террора самовольно обозвали себя «интеллектуалами». А человечество бездумно поверило им на слово и теперь безответно ломает себе голову вопросом: почему? Да потому, что любители террора самозванно присвоили себе наименование «интеллектуалы»! Так было договорено сначала между ними, а потом распространилось по кампусам и худсоветам, приросло, как вторая кожа, и с помощью СМИ стало общим местом.
Пересмотрев такое определение интеллектуалов с новой точки зрения, легко понять, что вопрос о причинах их любви к террору лишен всякого смысла – это просто тавтология, масляное масло. Любовь к террору – это всего-навсего статус сегодняшних интеллектуалов. Что же их объединяет?
Не высовываться!
Недавно российский журналист Леонид Радзиховский, вспоминая свои школьные годы, ввел интересный термин – «союз троечников». Так он обозвал союз Уго Чавеса и Ахмадинеджада против супердержав.
И мне захотелось назвать союз любителей террора «клубом троечников». Не потому, что все в нем посредственности, а потому, что они говорят и действуют стадно, как толпа. Отличников на свете мало, они всегда индивидуальны, а троечников много, их имя – коллектив, клуб.
Для того чтобы стать отличником, надо отличаться, а чтобы стать членом клуба, надо всего лишь принять его правила – то есть стать как все. И не высовываться!
И Толстой, и Достоевский были ретрограды, им чужда была политическая корректность, они не боялись сказать то, что думали. И сейчас лучшие американские писатели, истинные столпы американской литературы – Джон Апдайк, Том Вульф, Пол Теру – не принадлежат к «клубу политической корректности». Они разоблачают чернокожих американских манипуляторов наравне с белокожими, не опасаясь обвинений в расизме. Они пишут об Индии и Латинской Америке жестко, без общепринятого умиления, не размазывая по страницам сентиментальные сопли.
То же можно сказать и о других гигантах мысли – о великом экономисте Мильтоне Фридмане, об израильском лауреате Нобелевской премии профессоре Омане, о Нормане Подгорце, редакторе одного из самых престижных американских философских журналов «Комментари». Они не нуждаются в членстве клуба троечников. Их талант поставил их так высоко, что они обходятся без фиговых листочков мнимой любви к униженным и оскорбленным.
Сегодня клуб троечников записан в реестры истории как клуб интеллектуалов. В наше поверхностное время название стоит очень дорого, оно гораздо весомее сути. Присвоенная членами клуба троечников кличка «интеллектуалы» сбивает с толку и вводит в заблуждение. Всё дело в ложном переобозначении. Нужно придать словам их истинное значение – и картина прояснится.
Впрочем, хоть и прояснится, но не изменится. Потому что вдобавок к присвоению имени «интеллектуалов» «троечники» умудрились овладеть рычагами управления интеллектуальной жизнью израильского общества. Во всяком случае, в нашей маленькой стране фонды поддержки искусства, культуры и науки находятся в руках давно и надеждо укомплектованных комиссий и комитетов, куда допускаются только члены клуба троечников. И только они туда кооптируются в случае выбывания одного из «наших».
Комиссии эти очень зорко следят за тем, чтобы персонажи, не принадлежащие к их клубу, не прорвались к пирогу.
На страже
Наивный русскоязычный читатель может удивиться. «При чем тут интеллектуалы? – воскликнет он. – Ведь в Израиле правительство теперь правое!» Ему, воспитанному на абсолютизме российской власти, трудно поверить, что в израильских культурных делах правительство так же беспомощно, как и он сам, – всемогущие комиссии, если пожелают, отвергнут и члена правительства.
Трудно поверить, но книга «Пять отцов-основателей», принадлежащая перу профессора Бенциона Нетаньяху, отца премьер-министра Биньямина Нетаньяху, была издана по-английски и по-русски, но не на иврите, потому что взгляды автора не соответствуют общепринятым критериям культурного истеблишмента.
Но книгу сам автор, в крайнем случае, может издать и за свой счет, как делает это, например, военный историк Ури Мильштейн, а вот с кино дело обстоит гораздо хуже: кино за свой счет сделать трудно. И поскольку израильский фильм практически не может окупиться прокатом, единственная надежда продюсеров – на артистический успех, то есть на международные фестивали.
А на международных фестивалях у неполиткорректного фильма нет никакого шанса, там интеллектуалы зорко стоят на страже. И потому израильские кинофонды, единственные поддерживающие нашу кинопромышленность, никогда не дают деньги на произраильские фильмы. Дают только на пропалестинские или на антивоенные – можно подумать, что в стране кто-то хочет воевать из любви к войне, а не для того, чтобы выжить!
Общим примерам жесткой хватки наших троечников нет конца, поэтому в заключение я хочу привести пример из своего личного опыта. Мой роман «Ведьма и парашютист» в 1999 г. чудесным образом был переведен на иврит и издан престижным иерусалимским издательством «Кетер». Один из моих израильских приятелей, кинопродюсер, заигрывавший с идеей экранизации романа, ужасно страдал от того, что мой герой, парашютист Ури, – израильский супермен.
Во время вечеринки, посвященной выходу книги в свет, он спросил главного редактора издательства, не смущает ли того образ лихого парня, парашютиста Ури, нарушающий общепринятый стереотип.
«Нет, – ответил главный редактор, – не смущает, а радует. Я сам был парашютистом, и среди моих друзей есть немало суперменов».
И напрасно он выступал на людях с такими речами – его очень быстро вытеснили из издательского бизнеса. Не из-за меня, конечно, а за дерзкое нарушение устава клуба троечников.