Иностранец
22-02-2013 10:05
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Владимир Познер, которого мы привыкли считать лицом нового отечественного телевидения, не менее популярен на Западе, и тем более в Америке, которую после Франции считает своей второй родиной. Россия, возможно, только на третьем месте в этой индивидуальной табели о рангах, хотя большая часть жизни прошла именно здесь. Насильно мил все равно не будешь, это понятно… И он не скрывает, что давно бы уже уехал в город детства, Париж, но дела не пускают.
Впрочем, некоторые утверждают, что родина там, где ты больше всего нужен...
— Владимир Владимирович, в свое время вы публично признались, будто так и не стали советским человеком. А откуда вообще пошла фамилия Познер?
— Еще в 1492 году, когда евреи бежали из Испании, польский король предложил им обосноваться в Польше. Было сказано, что при определенных условиях они смогут здесь придерживаться своей религии, открывать свои школы, библиотеки и вообще пользоваться привилегиями. А условия были такие. Во-первых, евреи должны были стать королевскими собирателями податей и налогов. Во-вторых, они должны были стать хранителями ключей от православных храмов Восточной Польши и открывать эти храмы только для крещений и отпеваний. Но кто любит сборщиков податей, тем более иностранцев? И в 1648 году, когда Богдан Хмельницкий поднял в тех краях восстание, вырезали десятки, а то и сотни тысяч евреев, были уничтожены школы и библиотеки со множеством уникальных томов… Так что Познер — это всего лишь еврей из Познани. И ничего более.
Кто же я?.. Какой-то человек, уже не помню кто, поразительно точно отметил, что мы той национальности, какой себя чувствуем. И когда я говорю, что я не русский, это означает только то, что я не чувствую себя русским. Как не чувствую себя немцем, голландцем, норвежцем и евреем в том числе. Что с этим поделать? Вообще-то мне проще рассказать, кто такой американец или француз. Помню, как я впервые оказался в Риме. Август, жара, все разъехались по отпускам, в городе тишина, и только цикады поют. Спустился к Форуму, брожу по этим руинам, где когда-то ходили Цезарь и Тиберий, и вдруг чувствую, у меня как мороз по коже: вот оно мое, вот они мои европейские корни! Это очень сильное чувство. А вот когда я был в Иерусалиме и стоял у Стены Плача… Конечно, тоже мощная штука, но ощущения, будто это истоки, даже близко не было.
— Ваш отец ощущал себя советским человеком?
— А вот он по убеждениям был красным и работал на советскую разведку.
— Ну и как быть сыном разведчика?
— Ну, об этой стороне его жизни я узнал не сразу. А увидел первый раз отца, когда мне было уже пять лет. Это случилось в Коннектикуте, недалеко от Нью-Йорка, на даче у маминых друзей, где мы жили летом. Был субботний день, я играл на чердаке с лодкой, к которой была привязана веревка, и никак не мог справиться с узлом. Тут появилась мама и сказала, что внизу находится один мужчина, который очень хорошо умеет развязывать узлы. Я спустился. Действительно, сидит худощавый мужчина с такими желтовато-зеленоватыми глазами и с любопытством смотрит на меня. Будучи воспитанным мальчиком, я сказал: «Добрый день».
— На чистом английском?
— На чистом английском языке. А он говорил с некоторым акцентом. Но узел, с которым я не смог справиться, развязал. Причем так легко, что у меня возникли сомнения в своей полноценности. Вот такое неожиданное детское ощущение… И тогда мама сказала, что этот гражданин мой отец.
— Гражданин оказался приличным?
— Более чем приличным! Но очень сложным и, на мой взгляд, трагичным. В домашней жизни папа был человеком авторитарным — перенес на нашу семью атмосферу семьи, в которой вырос и где всем командовала его мать. Я восстал против такого домашнего деспотизма, и долго наши отношения с отцом оставались сложными. Что, впрочем, не мешало мне его любить.
Мама была полной противоположностью отца. Она была настоящей француженкой, причем происхождением из высокой буржуазии. Она любила папу и обожала своих детей — меня и младшего брата Павлика, который родился в 1945 году. Тем не менее поначалу отец не хотел связывать себя семьей, и, когда мне было всего три месяца, мама увезла меня из Франции в Америку. Она ждала его пять лет без всякой надежды. И он, судя по всему, так ничего и не предпринял бы. Моя бабушка, умирая, настояла, чтобы он женился на матери…
— А что такое настоящая француженка?
— Трудно объяснить... Например, настоящая француженка никогда не позволит непочтительного отношения к себе. Во Франции принято так: мальчик встает, когда в комнату входит взрослый, а мужчина обязательно поднимется со своего места, если входит женщина. И по-другому просто невозможно. Все происходит автоматически. Впрочем, это общие каноны. Есть и другие моменты.
Например, отношение к детям. Материнская любовь по-французски очень сдержанная: мама скорее сама подставит щечку, чтобы ты ее поцеловал, и редко когда поцелует тебя первой. Объятия — тоже большая редкость, особенно в высоких буржуазных кругах. Все держатся друг от друга на некотором расстоянии, считается, будто в бурном проявлении эмоций есть что-то неприличное… И еще. Во французских семьях детям с раннего возраста прививается умение радоваться сегодняшнему дню, здесь и сейчас, потому что неизвестно, что будет завтра. Или другое национальное правило: умей найти выход из любой ситуации!
— Кто же играл первую скрипку в отношениях ваших родителей?
— Мама всю жизнь любила только отца. Отец же у меня был очень обаятельный, такой шарман… Думаю, он многократно изменял матери. Я же очень переживал, и это была одна из причин моих непростых отношений с отцом.
Когда мне уже было около тридцати, я высказался по поводу его романа с одной женщиной. До отца это дошло, он вызвал меня и ужасно стыдил: дескать, как я мог в такое поверить и так далее. Я чувствовал себя подонком, просто не знал, что ответить… Но проходит некоторое время, а я переписывался с одним человеком, который присылал почту на Главпочтамт, и мне по ошибке выдали письмо отцу от той самой женщины. Сказать, что я обиделся, значит, ничего не сказать. Решил: придет день, и я ему все выложу! А день такой так и не пришел, потому что у отца случился инфаркт…
— Как же вы все-таки узнали, что он был связан с разведкой?
— Расскажу по порядку. Мы были вынуждены уехать из Соединенных Штатов, поскольку он лишился работы. А работал отец в кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer и получал в 1946 году примерно 25 тысяч долларов в год. По сегодняшним меркам, чтобы сопоставить покупательную способность, эту сумму надо умножить как минимум на пятьдесят. В общем, деньги очень хорошие, и жили мы в прекрасной двухэтажной квартире в великолепном районе Нью-Йорка. Я был золотым мальчиком и ходил в привилегированную школу… И вот отца вызывает его босс и говорит примерно следующее: «Ты знаешь, как мы тебя ценим, но как советского гражданина мы должны тебя уволить».
— Так ваш отец был советским шпионом с советским паспортом? Это что же, легенда такая?
— Про легенду не знаю. Но гражданином СССР он стал потому, что его отец был литовским гражданином. А когда Прибалтика стала советской, все имеющие эстонское, литовское или латышское гражданство, а также их дети, автоматически получили советское гражданство. Отец принял его еще в 1940 или 1941 году, когда мы уже перебрались из Парижа в Нью-Йорк. А до этого у него был нансеновский паспорт — специальный документ для перемещенных лиц. Вот отец и поменял его на краснокожую книжицу. А у матери так и оставалось французское гражданство.
…Так вот его босс из Metro-Goldwyn-Mayer говорил: бросай, дескать, свое советское гражданство, а мы тебе быстренько поможем стать гражданином США. Но папа, человек абсолютно принципиальный, сказал как отрезал: «Нет!»
— Так верил в светлое будущее?
— Абсолютно! И его уволили. Он оказался в черных списках, нигде не мог найти работу. Хотели вернуться во Францию, но французов предупредили, что к ним собирается «опасный красный». И тут советское правительство предложило отцу работу на «Совэкспортфильме» в советской зоне оккупации Германии.
— Очень интересно…
— Еще как! Ведь он по сути становился реэмигрантом, а в те времена, да и потом тоже, реэмигрантов на загранработу по линии советских госучреждений не посылали. В лучшем случае они отправлялись в Казахстан, а то и подальше… Но тогда я ничего этого не понимал. И только много позже стал размышлять: за какие это заслуги?..
Ну а потом были обнародованы материалы проекта «Венона» — это кодовое название секретной программы американской контрразведки, благодаря которой были раскрыты имена многих наших разведчиков, в том числе работавших в США. В их числе упоминался мой отец. Там было сказано, что Владимир А. Познер, скорее всего, был агентом советской разведки, работавшим под оперативным псевдонимом Платон.
— И как отреагировал ваш отец на эти разоблачения?
— Я с ним на эту тему никогда не разговаривал, а сам он никогда ничего не говорил. Тем не менее его постоянно опекал один генерал из КГБ.
— В чем это выражалось?
— Время от времени они встречались. А еще была такая история. По-моему, в 1971 году меня пригласили на ужин сразу три советника — из посольства ФРГ, финский советник и японский. Я был страшно горд этим приглашением: думал, что стал таким важным… Вот идиот! А за ужином зашел разговор об антисемитизме, и я подтвердил, что он в СССР имеется и все такое прочее… Через несколько дней позвонил папа и попросил срочно приехать. Приезжаю, а у него дожидается меня этот самый генерал из КГБ, некто Виктор Александрович. Приглашает меня в «Прагу». Садимся в отдельном кабинете, он настоятельно рекомендует мне заказать что-нибудь повкуснее, а потом вынимает из кармана несколько листов и говорит: «Читай!» Это был донос, дословный пересказ того, что я сказал за ужином с советниками. «Если догадаешься, кто донес, будешь молодец...»
— Так кто донес — немец, финн или японец?
— Откуда я знаю... В общем, мне дали понять, что меня могут посадить и уже посадили бы, но жалко моих отца и мать. Вот так я познакомился с куратором отца. Это был очень интересный человек. Он жил на Ленинском проспекте, недалеко от Академии наук. В его квартире висели два портрета Сталина и была потрясающая библиотека из конфискованных книг. И все их, как я убедился, он прочитал. Это был довольно-таки яркий человек, прекрасно образованный, хотя, я так думаю, руки у него были по локоть в крови. И вот этот человек исправно опекал нашу семью даже тогда, когда умер папа. Мама оставалась одна в течение десяти лет, и ей дважды в год или даже чаще позволялось ездить во Францию.
— По глухим советским временам — фантастическая привилегия!
— Смеетесь!.. А я вот был невыездным.
— А тянуло за железный занавес?
— Я был стопроцентным американским мальчиком, более того — я был нью-йоркским мальчиком, а это вообще особая статья. Зарабатывать я начал, можно сказать, с раннего детства. Например, убирал дома и накрывал на стол, по субботам всем чистил туфли, выносил мусор, за что ежедневно мне платили по пятьдесят центов. Но хотелось больше, о чем и было сказано отцу. Он в ответ: «Деньги на кустах не растут, хочешь больше — найди работу!» И я направился в соседнюю лавку. Хозяина звали Сэмом. Он сказал, что есть место разносчика газет и чтобы я приходил завтра в пять утра. Но предупредил: платить мне не будет, но по праздникам я могу позвонить в дверь, сказать хозяевам, что это я их разносчик, поздравить, и они могут дать мне чаевые. В общем, в Рождество я получил сто долларов — бешеные деньги! Но однажды я проспал на полчаса. Сэм сам разнес почту. Я попытался объяснить, что случилось. Он похлопал меня по плечу и сказал: «Не переживай. Только, знаешь, когда проспишь в следующий раз, не приходи вообще, потому что есть другой мальчик, который очень хочет получить эту работу». Не ругал, не читал нотации. И это очень по-американски.
А учился в потрясающей школе, где вообще не было отметок и ты не замечал, что учишься. Зато давали колоссально много. И при этом я очень хотел быть русским.
— Что так?
— Потому что русские были победителями в той войне. Когда мы бежали из Франции, папа принес в нашу американскую квартиру карту и каждый день отмечал линию фронта. Поначалу немцы наступали, но отец говорил: «Имей в виду, они никогда не возьмут ни Москву, ни Ленинград, потому что нацизм не может победить социализм. Запомни это!» Так оно и вышло, и это был мой первый урок политики. Очень мощный.
— Как вообще прошла ваша встреча с социализмом?
— У моего отца был друг генерал-лейтенант Сладкевич. Еще мальчишкой он присоединился к бригаде Котовского. Вволю помахал шашкой, в Отечественную стал командиром танкового соединения. Дошел до Берлина. И вот он рассказывал мне: «В Польше я увидел березы и поразился, потому что был уверен: березы растут только в России. Когда же мы вошли в Германию, которая воевала на два фронта, и увидели в подвалах несметное количество сыров и колбас, а во всех квартирах телефоны и нормальные сортиры, я понял: не все, что нам рассказывали, правда». Он был шокирован этими открытиями. А я — тем, что увидел после Нью-Йорка в Германии, в советской зоне оккупации. После Америки это был пещерный уровень! Без талонов купить ничего было невозможно. Причем для советских людей были спецмагазины, куда немцев не пускали…
— А как вам роль Франции во Второй мировой войне?
— На стороне Гитлера воевало пол-Европы. Венгрия и Румыния вообще были союзниками. Франция — несколько другое дело. В какой-то момент маршал Петен решил, что имеет смысл капитулировать, что таким образом Франция избежит жертв. И капитулировал.
— Все французы такие рассудительные?
— Петеновское решение многими французами было воспринято с воодушевлением. Более того, когда он выступал на площади Согласия, ему рукоплескала гигантская толпа. А когда война заканчивалась и немцев выгнали из Парижа, на этой же площади французы кричали «Ура!» уже генералу де Голлю. И у меня возникает вопрос: разве это были какие-то другие французы?.. Просто в 1940 году было удобно одно, а в 1944-м — другое… Даже не говорю о том, что правительство Виши активно сотрудничало с немцами. Так что своей ролью во Второй мировой войне Французской Республике гордиться не приходится. Да, был де Голль, было Сопротивление — потрясающая страница истории! Были маки и все такое, но в целом роль Франции во Второй мировой войне, что там говорить, нулевая! И когда твердят о четырех победителях, разгромивших фашистскую Германию… Ну не надо меня смешить!
— Вы так же свободно рассуждаете на эту тему во Франции?
— Абсолютно!
— Вы, конечно, знаете и о том, что, когда освободили Париж, французские мужчины остригли наголо всех женщин, которые были замечены с оккупантами?
— Говорите прямо: потому что они спали с немцами. А сами что, разве не легли под немцев? Причем все. Это ужасно!
— Как отнеслась к оккупации ваша мама?
— Очень переживала. Она же француженка, это же ее страна. …И вот оккупация. Мы еще живем в Париже. Я первоклассник, выхожу из школы, а вокруг немецкие солдаты. И один подзывает меня, поглаживает по головке и вручает мешочек со стеклянными шариками. Дома я высыпаю эти шарики и катаю их по ковру. Приходит мама и спрашивает: «Вовка, а откуда у тебя эти шарики?» — «Мне их подарили». — «А кто тебе их подарил?» — «Да вот немецкий солдат». И вдруг мама, которая даже пальцем меня никогда не трогала, со всего маху дает мне пощечину! Я был сражен, а она говорит: «Не смей принимать от нем-цев подарки!» Это был первый урок. Теперь второй.
Мама с папой ненадолго уходят в Сопротивление, а меня отправляют в Биарриц, где жила их подруга. Звали ее Маргарита. Вот я у нее живу, а напротив ее квартиры больница, где лечатся раненые немцы. Выздоравливающие гоняют мяч, а я сижу на подоконнике и болею. И вдруг меня хватают за ухо железные пальцы, срывают с подоконника, и я слышу: «Значит, так, на немцев не смотреть! А за то, что смотрел, ты лишаешься ужина и отправляешься спать». Что делать, пошел спать, а в четыре утра будит меня Маргарита и говорит: «Одевайся». Одеваюсь. Выходим на улицу. Темно, промозгло, неприятно. Идем к океану. Наконец пришли, и Маргарита протаскивает меня к самому барьеру, за которым уже обрыв и вода. Я смотрю: внизу проплывает труп, потом другой, третий, четвертый… Всего пять. Оказалось, это были немецкие офицеры, которые пошли купаться. Их предупреждали, что здесь коварное течение, но они не прислушались. Ведь сверхчеловеки!.. А в Биаррице хорошо знали, куда океан выносит утопленников, и почти что весь город вышел посмотреть на утонувших немцев. Посмотрели и молча пошли по домам. Когда пришли, Маргарита напоила меня горячим шоколадом и сказала: «Вова, вот на таких немцев ты можешь смотреть!»
— Мать с желанием ехала в СССР?
— Не думаю. Кстати, русский она по большому счету так и не выучила.
— Но у вас-то получилось — говорите без акцента.
— Получилось, потому что мне надо было поступить в университет. Готовился очень серьезно. Начитался работ Ивана Петровича Павлова и очень хотел стать биологом, чтобы раскрыть тайны мозга. Для поступления надо было набрать двадцать четыре балла из двадцати пяти. Как ни странно, я набрал и был страшно горд собою. Но когда вывесили списки поступивших, меня в них не оказалось. В приемной комиссии мне сказали, что очень многие получили по двадцать пять баллов. Но какая-то женщина шепнула, чтобы я шел за ней, и, когда мы вышли на Большую Никитскую, сказала: «Вы, конечно, прошли, но у вас неподходящая фамилия и плохая биография. Но имейте в виду, что я вас не знаю, не видела и ничего вам не говорила».
В общем, пришел я в гостиницу, где мы жили, пока не было квартиры, и говорю отцу: «Куда ты меня привез? В Америке мне били морду за то, что я негров защищаю, а тут оказывается, что у меня фамилия какая-то не та? Какого черта…»
— Вы еще и негров защищали?
— Да, всегда! Ну, демократ… А папа, конечно, страшно взбеленился. Тем временем меня вызвали в военкомат. И вот я захожу в кабинет к майору по фамилии Рысь, который говорит мне: «Владимир Владимирович, мы хотим вас определить в разведшколу». Я оторопел: «Товарищ майор, как это может быть? Меня не принимают в университет, потому что у меня фамилия и биография не те, а вы говорите разведшкола…» На что майор Рысь сказал: «У нас разные учреждения». Но я не собирался сдаваться: «Товарищ майор, не пойду!» — «Как? Вы не патриот, что ли?» Я говорю: «А что, обязательно быть патриотом-разведчиком? Разве нельзя быть патриотом-биологом?» Приступ ярости: «Идите в коридор и подумайте». Вышел, и буквально сразу вызывают к военкому — здоровый такой полковник. Посмотрел на меня с отвращением: «Значит, не пойдешь?» — «Нет, товарищ полковник». — «Пошел вон!» А у майора Рыси уже все готово: «Значит, так, мы тебя отправляем на флот. Не захотел в разведку, будешь служить пять лет». — «Воля ваша, но в разведку не пойду».
— И пошли бы на флот?
— Пошел бы. Но папа все-таки добился, чтобы меня зачислили в университет. Потом он утверждал, будто вопрос решился в ЦК. Ни в каком не ЦК, конечно, а в ГБ... Но все это произошло не быстро. Когда я появился в университете, была уже середина октября.
— И встретили на биофаке Николая Николаевича Дроздова — будущего телеведущего «В мире животных»…
— Да, Колю. А на втором курсе нас вместе исключили за неуспеваемость. Коля, если память не подводит, просто ленился, а у меня был роман с женщиной, которая была старше меня лет, наверное, на пятнадцать. Но я ее любил и люблю до сих пор. Совершенно изумительная женщина! Я все забросил, был дикий скандал, и папа выгнал меня из дома.
…Короче, нас исключили, и тут же военкомат прислал повестки на медкомиссию. Как назло, все врачи женщины, а нас раздели догола. Предельно унизительно! Вот в таком мерзком состоянии духа и передвигаемся от специалиста к специалисту. Коля впереди, я за ним. Проктолог последний. Подходим. Сидит дама, что-то пишет и, не поднимая головы, вслух читает медкарту: «Дроздов Николай Николаевич…» Смотрит на него: «Курите?» Коля: «Курю». «Нагнитесь, расставьте ноги, раздвиньте ягодицы, — говорит докторица, заходит сзади и спрашивает: — Пьете?» Коля и выдал: «А что, пробка видна?»
Не передать, какая началась истерика! Но в армию нас не взяли, а в университете восстановили.
— За пробку?
— Не знаю, но восстановили. Коля, правда, ушел на географический факультет, а я остался на биофаке.
— В дружной семье вейсманистов-морганистов?
— А ведь мы выгнали Трофима Денисовича Лысенко из аудитории. Он пришел читать лекцию, а мы его освистали. За ним турнули и Лепешинскую, но не балерину, а академика, которая на марксистско-ленинской основе придумала, будто из неживого вещества может образоваться живое… Это был, наверное, 1956 год, уже после ХХ съезда, и мы, конечно, знали, кто такие Вейсман и Морган и что такое гены, и кафедра генетики у нас была. Правда, я учился на кафедре физиологии человека. Но к концу третьего курса стало ясно, что я никакой не ученый и наукой заниматься не буду. ...Уходить в никуда было непросто.
— В никуда — это секретарем к Самуилу Яковлевичу Маршаку?
— Это был выдающийся переводчик и большой умница. Он заново открыл для меня русскую литературу, и мои два года у него — просто счастье. А с какими людьми он меня познакомил! Ведь у него в доме читали стихи еще совсем молодые Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Он дружил с Твардовским, и первое чтение «За далью — даль» состоялось тоже у Маршака. Кстати, читал сам Твардовский, а мне было позволено сидеть тихо в углу и слушать. В общем, к Самуилу Яковлевичу я отношусь с любовью и с огромным уважением.
— Как Маршак относился к переводам Пастернака?
— Конечно, ревниво. И сказал одну вещь, с которой я полностью согласен. «Пастернак, — сказал он, — великий поэт, и в своих переводах поэт Пастернак преобладает над Пастернаком-переводчиком». В отличие от Лозинского, считал Самуил Яковлевич. По его мнению, как переводчик Лозинский — это супер! Слово «супер» Маршак, конечно же, не употреблял, но смысл был именно такой.
— Время летит… Вы помните Беллу Ахмадулину совсем юной, а ее уже нет…
— Считаю, что Белла Ахатовна — совершенно великий поэт. И если бы она была крутым диссидентом, тоже имела бы Нобелевскую премию. Ничего не имею против Иосифа Бродского, отношусь к нему с большим уважением, как и к Борису Пастернаку, но в их литературной судьбе определенную роль сыграл политический момент. Такая же история с Александром Исаевичем Солженицыным. Нобелевская премия Михаилу Шолохову за «Тихий Дон» стала для многих неожиданностью, но что бы там ни говорили, это величайшее произведение!
— Кстати, как Самуил
Комментарии (1):
он вызывает симпатию, не так ли? Хотя, его мнение о Палестине и Израиле мне очень не нравится.
Комментарии (1):
вверх^
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Иностранец | Agoll - ИУДЕЙ, ЕВРЕЙ, ИЗРАИЛЬТЯНИН. (дайджест) |
Лента друзей Agoll
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»