Первый раз в жизни я услышал слово "жид" классе примерно в четвертом - от одноклассника Саши Мальцева. В его тоне была брезгливость. Я понял, что во мне есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне нормальных русских людей вроде Саши Мальцева, - и одновременно понял, что это совершенно непоправимо. 
      А мне хотелось, чтобы меня любили все. Для четвертого класса - вполне простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит меня до сих пор. 
      Вздрагивать и холодеть при слове "еврей" я перестал только на четвертом десятке лет. В детстве, в семейном застолье, на этом слове понижали голос. Впрочем, случалось словоупотребление очень редко: тема была не то чтобы запретной, а именно что непристойной. Как упоминание о некоем семейном проклятье, вынесенном из черты оседлости. Только под самый конец советской власти выяснилось, что "еврей" - это не ругательство, а просто такая национальность. 
      Было еще одно страшное слово. Я прочел его в "Литературке". Дело было летом, на Рижском взморье; я уже перешел в шестой класс и читал все, что попадалось под руку. 
      Но значения одного слова не понял и спросил, что это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца, подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этим страшным словом. 
      Слово было - "секс". 
      Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое.