Говоря о Михаиле Козакове, я никак не могу избавиться от горькой обиды за него - так что и тут я, к сожалению, против, против очень многого, в том числе самой смерти. Но со смертью ничего не сделаешь, а жизнь Козакова могла быть другой...
Сейчас ловишь себя на ощущении, что знал другого человека: его вспоминают светлым, благостным, всеобщим любимцем, полностью реализовавшимся актером и успешным режиссером, а я помню человека, вечно мятущегося, никогда не удовлетворенного собственными работами, впадающего в депрессию куда чаще, чем в эйфорию. И всегда множество планов, и всегда уверенность в их неосуществимости. Разумеется, Козаков мучился прежде всего потому, что это был его способ существования.
Любой человек, сделавший даже не столько, а четверть столька, хотя бы просто начитавший на пленку сотни текстов Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Бродского, Самойлова, имел право считать себя мэтром. А его книги! А его антреприза, в которой он даже из явной пустышки вроде "Цветка смеющегося" Кауарда делал высокую исповедальную трагедию! Все вспомнили про его "Покровские ворота", но очень немногие - про куда более горькие и страшные "Визит дамы" и "Тень", а многие ли вообще посмотрели его последний телефильм "Очарование зла", доступный в Сети, а телевидением фактически забракованный?
Сколько он натерпелся уже не от советской, а от форматной, сегодняшней цензуры - потому что физиологически был неспособен к халтуре, к упрощенному псевдотеатру, к ностальгическим поделкам в духе гостелевидения!
Он один раз уже был вынужден уехать - в девяностые, когда у него элементарно не стало работы, у него, кумира нескольких поколений, отлично державшего форму, не постаревшего и в 75! А тогда ему было 60, и он готов был работать в полную силу.
Тогда он уехал в Израиль и, не зная иврита, наизусть учил непонятные транскрипции, чтобы сыграть Тригорина на сцене Камерного театра Тель-Авива; и играл под овации.
Очень скоро он вернулся, чтобы отчаянно противостоять пошлости, хамству и ликующему примитиву: он по всей стране возил свои программы, в которых читал сложнейшие тексты русской поэзии, фрагменты классики, драматические монологи. Я видел людей, сходившихся его слушать. Его не просто обожали - он служил живым доказательством того, что не все бастионы сданы.
Жизнь Козакова была бурной, и мудрено было бы представить ее другой - при его внешности, обаянии, романтическом темпераменте и капризном нраве. Не будь у него спасительной самоиронии и перманентных кризисов, которые только и обеспечивают рост, у него были бы все основания уверовать в свою неотразимость. Но за эту удачливость - и в любви, и в искусстве - он расплачивался столь дружной завистью коллег, ядовитыми колкостями и неутомимыми сплетнями, которые вокруг него циркулировали до последнего дня, что скандальный флер будет сопровождать его имя еще долго, отвлекая от главного, не давая оценить истинный масштаб его благородства и ума.
Я не стану сейчас вспоминать о его последнем годе, омраченном скандалами и слухами, о его многочисленных, всегда удачных и всегда трагических влюбленностях - я хочу только, чтобы мы все поняли: Козаков умел подставляться, умел жить неправильно и бурно.
Таких, как он, в самом деле больше нет, ибо такие сочетания совершенства и самоедства появляются нечасто. Но как сделать, чтобы им научились - нет, не помогать - попросту не мешать жить, работать и думать там, где они родились?