"Американец"

Крепким пряным ароматом тянуло с вечерних лугов в деревеньку. Избы с усадьбами громоздились на горе, как грибы. С венца, где стоял последний дом, обращенный к заречью, было видно, как в низине извивалась голубая лента реки. На горизонте тёмные тучи медленно выплывали из-за леса. Рваные облака, как лохмотья нависли над селом, постепенно сгущаясь.

- Гроза, Махаловна, будет. Дождь к ночи это надолго. Надо бы дрова-то успеть приложить.
- Какая гроза, полно ветра-то нет. Покружит, покружит да к реке, небось, утянет.
Сиди, Петровна, ты с утра уже натрепыхалась, чай ног не чуешь, сиди, Поликарп сам поленицу доложит.

На скамейке у крайнего дома, сидели две товарки, лузгали семечки и перебирали последние деревенские новости.
Клавдее Михайловне местные жители за глаза дали прозвище «Махаловна», потому как у неё частенько вылетало с языка «да махни на всё и дело с концом». Одинокая баба, она так не устроила свою судьбу, прожила в девках, дорабатывая на почте последний год до пенсии. А потому знала в селе всё и про всех. Рядом с ней сидела её школьная подруга и золовка Петровна, жена брата Поликарпа. Жили они в разных половинах дома, и частенько вечеряли на скамейке, обе любительницы посплетничать, да наблюдали за теми, кто проходил мимо, и «перемывали косточки».

- Глянь, Петровна, «бизнесменша» бежит. Ой, не могу! Щас жалиться на свова будет, – «Махаловна» деланно сложила на высокой груди руки, а вытянутые ноги - одна на другую. Петровна напротив, подалась вперёд обеими руками, упёрлась в скамью, а ноги поджала.
- Може, случилось у её чё? Никак ищет кого.
К продавщице местной торговой точки Анфиске в селе быстро приклеилось прозвище «бизнесмеша», за то что она была единственная, кто из ничего всегда найдёт выгоду, которая чем только не пробовала торговать. Идеи в её голове возникали фантастические, она готова была куда угодно поехать за небывалым товаром. Всюду у неё были связи, и Анфиску на селе считали самой «крутой». К сидящим подбежала взволнованная женщина, белокурые волосы выбились из-под цветастого платка, повязанного назад. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся она присела с самого края скамьи, сняла платок, вытерла пот и умоляюще спросила:
- Бабы, мово-то не видали? Опять, паразит, шляется, загулял. Второй час бегаю, небось, у кого-нибудь квартирует, где он прячется? – переведя дыхание, пожаловалась «бизнесменша».
- А ты думала как, - прищурила глаза «Махаловна», - на то они и мужики, чтоб гулять. Наши деревенские крали-то луч-че-е. Вот он и ходит туды-сюды. А у тебя, Анфиска, Мейсон мужик молодой, виднай, крупнай, красивай… Кровь ноне у их гуляет. Чуешь, какой запах с россейских лугов тянет, в башку-то им духом шибануло, вот они романтики и захотели. Ха-ха-ха! – ехидно засмеялась почтальонша, - это тебе, милка моя, не Калифорния. Да-а-а… Да махни ты на него и дело с концом. – заключила «Махаловна».
- Смешно? Да? Чего ты понимаешь в любви-то, просидела всю жисть в девках. Дура ты и есть дура! Чего ты прокураешься! - она встала, махнула рукой и подхватилась искать дальше.
Обидчица зло крикнула ей в след:
- Во-во ищи сваво бабника. Сама дура. Прикатила с Москвы, привезла сюда сваво хахиля. Слышь, Петровна, «красавЕц с сапфировыми глазами», - она сделала ударение на последний слог, повторив слова Анфиски о своём возлюбленном». - Любит он её. Спит она с ним, а он во сне храпит. Чуть свет, на утреннюю зарядку в сад выходит, косточки поразмять, а в конце дня - вечерний «моцион». Господи, она с ним как с малым дитём носится. Тьфу!

- А я слыхала, Михаловна, бабы говорят: они вместе бизнес какой-то у нас делать будут.
- Да по-о-лно. Какой такой бизнес! Пока она в своём магазине честных людей обвешивает, ейный Мейсон свой бизнес делает. Этот козёл не одной местной красотки не пропустит. Наши-то крали поинтересней заморских будут. Нашляется иностранец за день-то, а вечером на пуховой постеле нежится, посапывает в усищи. А ведь не запрёшь дома-то, ему волю подавай.
И пока она на работе, он и погуливает от неё.
- Видно они, Михаловна, все мужики одинаковые и наши и американцы.
- А вот интересно, как он её понимает. Анфиска-то языка заморского не знает?
- Любит она его, а для этого слов не надо.
- Полно-те, кака любовь, у неё любовь, ха-ха ха, – заржала золовка.
- Да не скажи, ласку всяк понимает, – серьёзно заметила Петровна. – Вон Анфиска говорит: «Я как посмотрю ему в глаза и всё прощаю».
- Да дура она «бизнесмеша эта». Мне вот никакого мужика не надо - ни заморского, ни нашего.
Веришь, в пору только до себя, давление так замучило, и таблетки не помогают, - скорее уж бы на пенсию, - пожаловалась Махаловна, и потёрла ладонями виски.
Товарки замолчали.

На дворе муж Петровны докладывал поленицу. До сидящих женщин ветер нанёс папиросный дым, они прислушались, Поликарп с кем-то разговаривал.
- О-хо-хо, милай, давай, закурим. Вона, сколь, накололи, тепереча на зиму-то хватит. - А с устатку-то надо маненько «чихнуть». Подём со мной, щас у матери чё-нито закусить сыщем. Раз ты ко мне зашёл, значит, меня уважаешь, и я должон тебя угостить. Пошли.

- Слышь, Петровна, что у вас за гость?
- Да никто не проходил, мы же не уходили с тобой, может, задами пастух Епишка зашёл, так ещё рано вроде.
- А, может это... - осенило Махаловну, – Анфискин?
- Анфискин? Да полно те, Михайловна, дед сам с собой буробит. Да ну-у!
- Слышь, Петровна, а не к твоей ли Маруське иностранец зашёл задами-то? Точно он! Ха-ха-ха… Вот тебе и американец! К Поликарпу подгрёб, ха-ха-ха, – рассыпалась от смеха «Махаловна», - на твою Маруську, небось, Мейсон запал, смотри, принесёт тебе девка заморский гостинец. Видно и ей иностранец глянулся. Ты видела, какую он морду на бизнесмешиных харчах наел?
Анфиска его мясцом да свежей рыбкой балует. С супермаркета полные сумищи прёт.
- Маруся! Ой, мамоньки! – вспорхнула Петровна. И подхватилась, было, бежать.
Навстречу ей на крыльцо вышла семнадцатилетняя дочь.

- Алёна, ты Маруську не видела?
- Дома наша Маруся, дома. Тёть Клав, вас послушать, прямо, невесть, что подумать можно про иностранца.
- А я чё, я правду сказала. Больно уж здоров, как боров, этот американец, может он болеет чем, или природа у него такая, я их по телевизору видала, почти все такие толстые, а певички да артистки худенькие. А этот боров придёт, орёт как сирена, попрошайка. Убила бы паразита.
- Так это тёть Клава не природа, а порода такая мейн – кун. Это самые крупные коты, они были выведены сто лет назад в штате Мэн в Америке, а кун – с американского енот. Они очень ласковые, свободу любят. У него, как у енота на мордочке чёрные полоски. По одной легенде появились они на свет от любви енотихи и кота. Вот и Мейсон Анфискин ласковый, не зря ведь вы его любите, и подкармливаете, видела я к вам он, теть Клав, частенько похаживает.
- Кто я? – подпрыгнула Клавка. – Вот ещё! Терпеть не могу котов.
- А что, как Анфиска узнает? – засмеялась Алёна.

В этот момент на крыльце Махаловны показался огромный с пушистым хвостом кот. Уши длинные клиновидные. Шерсть у американца густая, пушистая на спине и животе, и почти короткая спереди. Красавец медно-коричневого окраса двигался медленно и степенно, он остановился на краю крыльца, посмотрел на женщин, присел, выставив напоказ огромные лапы, и как бы, похваляясь, своей белоснежной грудью, очень тихо и дружелюбно промяукал, словно здороваясь.
Товарки замерли, и все молча залюбовались иностранцем.

Затянувшуюся паузу нарушил голос бизнесменши:
- Мейсон, паразит, где шляешься! Дурачок, дождь скоро, намокнешь, - подскочила Анфиска – бизнесменша, поднимая в объятья своего американского абаригена.
Прогремела гроза. Упали крупные капли первого августовского дождя.
Татьяна Тарасова

[520x480]