Городок, куда мы приехали, совсем не был похож на то место, которое мы выбрали для нашего отдыха. Ярко освещенные улицы были заполнены огромным количеством людей, туристов, надо полагать, судя по тому, с каким азартом они выходили из одних магазинов и тут же заходили в следующие. На улице была слышна музыка, льющаяся из десятков динамиков, рекламные щиты освещали каждое строение, площади украшали фонтаны, а кафе и рестораны встречались на каждом шагу. Городок пребывал в состоянии вечного праздника.
Мы вышли из машины на стоянке такси. Дальше нам предстояло идти по пешеходному участку довольно широкой, мощеной булыжником и освещенной яркими фонарями улицы.
Александр, молча шедший между нами, вдруг обнял меня за плечо и поцеловал в макушку. Натали, похоже, не заметила этого, она была увлечена разглядыванием витрин.
- Очень похоже на наш старый Арбат, - произнесла она, обращаясь ко мне. Любознательный Александр тут же захотел узнать, что такое Арбат, но Натали не стала отвечать, предоставив отдуваться мне, полагая, что мне не стоит упускать возможность попрактиковаться в английском.
Мы проходили мимо кафе, ресторанов и сверкающих витрин магазинов, где, казалось, можно купить всё на свете. Возле некоторых дверей стояли зазывалы. Мне очень хотелось пить, да и есть, признаться, тоже и я не понимала, что нам мешает зайти в любую дверь любого заведения и утолить голод и жажду. Но у Александра была какая-то цель, он вел нас в определённое, одному ему известное место и я терпеливо переносила настойчивые требования моего молодого организма.
Александр, понимая, что идём мы достаточно долго, сказал:
- Ещё немного, потерпите, пожалуйста.
Через минуту мы вышли на большую круглую площадь и замерли в молчаливом восхищении.


Это был водопад. Просто невероятно! Настоящий огромный водопад почти в самом центре города. Мощные струи воды отвесно падали с огромной скалы высотой около 20 метров. Снизу и с боков скала была подсвечена. Многочисленные брызги создавали прозрачное переливающееся облако, за стеной воды угадывался грот. Здесь было прохладно и звуки музыки не достигали этого места. Здесь пела вода и это был настоящий гимн, прекрасный и величественный.
Мы стояли, замерев, глядя на это божественное явление. Да, Александр угадал с сюрпризом. Мы были в полном восторге.
- Я хочу увидеть грот,- сказала вдруг Натали.
- Мам, это вряд ли возможно, посмотри, до него не добраться, там, наверное, глубоко, да и вода, скорее всего, ледяная.
- Когда такие мелочи становились для нас препятствием? – Натали посмотрела на меня с насмешливой улыбкой. – Итак, ты не пойдёшь? – спросила она меня.
Я подумала о белых джинсах, о своем макияже, о том, что в ресторане будет не очень приятно сидеть во влажной одежде и решительно ответила:
- Нет. Во всяком случае, не сегодня.
-Что ж, - Натали легко скинула туфельки и поставила ножку на каменный бордюр,- а я пойду. Там, наверное, скрыто много страшных тайн, - добавила она замогильным голосом.
- Я хочу пойти вместе с Вами, если позволите, - Александр сделал шаг и встал рядом с Натали, - мне бы не хотелось отпускать Вас одну, - сказал он.
Ну, конечно, а меня, значит, ставить одну он может!
Натали посмотрела Александру в глаза. И опять этот взгляд – незнакомый и непостижимый! Александр взял Натали за руку и сказал:
- На счёт «три».
- Три! – воскликнула Натали и бросилась вперёд, увлекая за собой Александра. Через несколько секунд они достигли водопада и, не колеблясь и всё так же держась за руки, скрылись за тяжелой водяной завесой.
Я осталась одна. Минуту я злорадствовала по поводу их необдуманного поступка. Мокрая одежда – что может быть хуже? Несмотря на тёплую погоду, кому приятно идти в ресторан в намокшей одежде?
Чрез пять минут, когда они всё не показывались из–за водной пелены, я начала завидовать. Наверное, там что-то и вправду очень интересное, раз они не спешат возвращаться.
Через десять минут я начала тревожиться. Через пятнадцать я не на шутку испугалась.
- Мама, Александр! Мама!!! – я звала их раз за разом, отлично при этом сознавая, что шум воды этого водопада не позволит расслышать им даже звук пожарных сирен. Как назло, у водопада ни души, позвать на помощь некого, да и время уходит. Выход один – я решительно встала на каменный бордюр, собираясь сделать шаг в воду.
Я уже почти сделала этот шаг, когда заметила движение в районе грота. Ещё секунда и прозрачная стена на миг расступилась, пропуская Александра. Он шел медленно, очень, очень медленно, неся на руках Натали, обмякшую и неподвижную. Рука мамы свесилась и безжизненно болталась при каждом шаге; её голова лежала на плече Александра и было видно, что он старается удержать её в этом положении. Александр что-то тихо говорил, но слов я не могла разобрать из-за шума воды.
Пока Александр шел ко мне, я металась вокруг бассейна, выкрикивая не вполне допустимые для воспитанной девушки слова. Я ругалась и молилась одновременно. Я была в отчаянии и ненавидела Александра за то, что он позволил, допустил, в общем, надо же кого-то винить в таких случаях…
- Помоги мне, - голос Александра звучал глухо.
Он уложил Натали на каменную скамью, одну из тех, что расположились на некотором расстоянии от водопада. Присев рядом, он приподнял голову Натали и осторожно подложил под неё свою руку. Потом он приложил ухо к её груди. Я стояла столбом. Я не знала, что нужно делать. Я просто молча умирала от страха.
- Сердце бьется, она дышит…
-Что…что случилось, - я еле выдавила из себя эти слова.
- Я не знаю. Всё было хорошо, мы пошли посмотреть, что там внутри и вдруг – она начала задыхаться, схватила себя за горло…- он содрогнулся, видно, воспоминание не из приятных, - потом вдруг потеряла сознание. Я пытался сделать искусственное дыхание
- Астма, - меня вдруг осенило, - у неё же астма, это – приступ! Надо срочно лекарство, срочно, иначе будет поздно.
- Астма? – Александр не верил своим ушам,- откуда, почему?
- Да какая тебе разница, - я была ярости, тут слова лишние, тут надо действовать, а он стоит и задает ненужные вопросы, - быстро говори, где аптека, я знаю, что нужно. Она всегда так, всё забывает, и ингалятор давно уже не носит с собой. Говорила же я ей, что нужно его держать при себе всегда, на всякий случай.
Аптека была недалеко. Аптекарь, немолодой француз, как ни странно, понял всё с полуслова. Мало того, что он нашел всё, что мне потребовалось, он ещё и вызвался помочь. Внутривенная инъекция – это то, что было необходимо в данную минуту, и эту операцию он выполнил блестяще, быстро и без лишних разговоров. Немного нашатыря на ватный тампон – и Натали открыла глаза.
Она была такой, какую я видела её всегда после тяжелых приступов. Но до этого дня кроме меня, такую её больше не видел никто. Она дышала, она смотрела. Она пыталась улыбаться. Но силы её покинули настолько, что она не смогла произнести ни одного слова. И всё-таки это была ещё одна победа, одержанная над жестоким и непредсказуемым недугом.
Надо ли говорить, что об ужине в этот вечер уже никто не вспомнил.


Мы возвращались домой в полном молчании. Наш верный шофер (кстати, его звали Симон, он представился нам по дороге в городок, и это были его единственные слова за весь вечер), все понял, едва увидел наше печальное трио — Александра, несущего обессилевшую Натали на руках и меня — всклокоченную и насмерть перепуганную и сразу же устроил всё как можно лучше: не слушая моих вялых возражений, он жестом указал мне на на переднее сиденье, после чего, моментально забыв о моем присутствии и, раскрыв обе задние дверцы маленького авто, помог уложить Натали и сесть Александру, который очень бережно уложил голову Натали на своих коленях. После того, как он убедился, что все дверцы надежно закрыты и Натали ничего не угрожает, он сел за руль и белый Рено рванул с места с неожиданной прытью. Я молча смотрела в темноту, прекрасно понимая, что говорить сейчас не о чем и незачем, сейчас время работало против нас — против меня, Александра и, главное, против мамы, которая, хоть и пришла в себя, но в любой момент могла отключиться снова. Я слышала ее слабое свистящее дыхание, которое было мне очень знакомо и пыталась понять — что произошло там, в гроте, за водной завесой, ведь такие приступы не случаются на ровном месте, это я давно уяснила, астма всегда дает предупредительный звонок, но в этот раз не было даже намека на надвигающуюся опасность. Только стресс — или испуг — мог вызвать такую спонтанную реакцию, но Натали ничего и никогда не боялась, ее отваге мог позавидовать любой камикадзе, так что же, что могло произойти? Я обернулась назад всего один раз и увидела Александра, склонившего голову к лицу Натали и внимательно прислушивавшегося к ее неровному и хриплому дыханию. Лицо Александра было искажено страхом и неподдельным горем и оттого казавшимся почти уродливым в темноте. Думаю, спроси я его сейчас о чем-то, он вряд ли услышал бы меня. Он слушал и слышал только Натали. Я вдруг ощутила смертельное одиночество, как будто моя мама уже умерла и поняла, что она значит для меня гораздо больше, чем я думала — больше, чем Александр, больше, чем кто бы то ни было на свете и моя жизнь без нее просто невозможна. Она всегда была в моей жизни звездой первой величины, но до этого момента я никогда не задумывалась о том, как я стану жить, если ее не будет рядом. И тогда я начала молиться.


Доктор уже ждал нас дома. Я даже не поняла, кто из мужчин и в какой момент предупредил мадам Дюмон о нашем внезапном возвращении. Наша спальня в мгновение ока была превращена в палату госпиталя, где Натали ждала вся необходимая для реанимационных действий аппаратура. Пока Александр со всей тщательностью устраивал Натали на постели, доктор, весьма дотошно и придирчиво допрашивал меня на предмет маминого недуга, о котором я знала всё, но, сама пребывая в состоянии, близком к обмороку, я была сейчас не самым лучшим помощником. Тем не менее, взяв себя в руки, я постаралась ответить на все вопросы доктора, после чего сдалась на милость Шарло, незаменимого и всегда готового помочь Шарло, доброго и любящего Шарло, в помощи и внимании которого я сейчас очень нуждалась. Мальчик приготовил для меня новую спальню в противоположном крыле дома, но я хотела быть поближе к маме и мы расположились на веранде, где, никому не мешая, мы могли следить за изменениями ситуации. Шарло принес большой кофейник с крепким кофе и целый поднос с горячими круассанами, которые заботливая мадам Дюмон приготовила к нашему возвращению. Доктор удалился в спальню, где лежала мама, запретив входить туда кому бы то ни было, без его, доктора, особого разрешения. Поскольку запрет распространялся и на Александра в том числе, ему ничего не оставалось, как присоединиться к нашему с Шарло молчаливому дуэту. Усевшись на каменный бордюр террасы лицом к стеклянной двери и, между прочим, лицом ко мне, он вынул первую за этот вечер сигарету и, не отрывая взгляда тёмных глаз от двери в спальню, где находились Натали и доктор, прикурил от зажигалки, которую всё это время держал в руке. Это была золотая зажигалка с профилем Нефертити.


Мы встретили рассвет ,так и не сказав ни одного слова друг другу. Время остановилось для нас, но не для солнца, величественного и непостижимого Атона, которому были безразличны такие мелочи, как человеческие страдания. Я сидела в плетеном кресле, время от времени доливая в свою чашку крепкий горячий кофе и изредка поглядывая на Александра, который, не меняя позы, прикуривал одну сигарету от другой. У его ног уже лежали две смятые пустые пачки и, судя по всему, третья готовилась присоединиться к ним. Иногда деликатный Шарло покидал наше печальное пристанище, чтобы заменить полные пепельницы на чистые. Один раз к нам заглянула мадам Дюмон, но, постояв минуту на пороге террасы и, видимо, не найдя веских причин для разговора, удалилась на свою половину без обычного ворчания на бездельника и шалопая, который оказался незаменимым даже....


Доктор вышел из комнаты Натали, когда напряжение моих нервов достигло такого апогея, что я готова была ворваться в комнату мамы без его королевского разрешения или, на худой конец, убить кого-нибудь, например, Александра. Его кандидатура казалась мне в тот момент наиболее подходящей. Его молчаливое присутствие было неуместным и ненужным здесь, в этой ситуации, и его упорное нежелание покинуть наш дом раздражало и возмущало меня. Сейчас он не был мне ни дорог, ни необходим, сейчас мне была нужна только моя мама — здоровая или нет — неважно, просто живая; моя мама, Натали, только она и никто больше. Доктор выглядел не просто усталым, казалось, он готов упасть в обморок. Увидев его первым, Александр, отбросив опустевшую сигаретную пачку резким движением, шагнул было ему навстречу, но был остановлен предупреждающим жестом.
Ваша мама вне опасности, мадемуазель,- доктор обращался ко мне, но смотрел на Александра странным и каким-то напряженным взглядом, - но ей нужен покой и уход. Сейчас она спит и, пожалуй, я позволю себе удалиться на пару часов. Позже я вернусь с необходимыми лекарствами, которые Вы будете давать Вашей матушке некоторое время. - Видите ли, - было совершенно очевидно, что доктор ищет нужные слова, чтобы сказать самое главное, - для Вас, вероятно, это будет неожиданностью, но приступ Натали не имеет отношения к астме. Это был сердечный приступ, очень сильный и очень опасный для жизни. - Сказав это, доктор почувствовал, что дальше будет легче и продолжил, - возможно, что этот приступ больше никогда не повторится — так бывает, уверяю Вас, но...на это не стоит надеяться. Давайте, не делая поспешных выводов, посмотрим, что будет дальше. Возможно, я сгущаю краски и...
Сердечный приступ? Почему? Этого просто не может быть, мама никогда прежде... - я почти кричала, не в силах осознать новость.
Не жаловалась на сердце, я знаю, - продолжил доктор почти невозмутимо, - и, тем не менее, это так. Я предпринял все необходимые действия, чтобы при благоприятных обстоятельствах он больше не повторился, но гарантировать это не может никто...
Александр, до этого слушавший доктора очень внимательно, вдруг резко отвернулся и быстро вышел из комнаты. Без прощания, без благодарности, без единого слова! Я убью его потом, подумала я, а сейчас я хочу к маме.


Время ползло медленно и мучительно, как старая черепаха вверх по песчаной дюне. Я всё время проводила около маминой постели, внимательно следя за процессом её выздоровления. И снова я поражалась, наблюдая, как любовь к жизни брала верх над смертью. Это было не в первый раз, и я догадывалась, что не в последний, но думать об этом не хотелось. Краски постепенно возвращались на бледное и осунувшееся лицо Натали, такое прекрасное даже в болезни. Она не вставала, как и велел её доктор, но к концу второго дня утомительное и бесполезное с её точки зрения лежание стало её раздражать. Неутомимый Шарло бессменным стражем дежурил возле двери в гостиную, появляясь на пороге на первый зов с непременный маленьким сюрпризом для меня или Натали. На столе скопилась гора из шоколадных плиток, бус и браслетов из цветных ракушек и прочих разнообразных мелочей. И где, интересно знать, он успевал это всё добывать, если, как мне казалось, он не отходил от нашей двери ни на минуту?
Время от времени звонил Пьер. Мадам Дюмон, разумеется, сообщила ему о несчастье, постигшим Натали, в первую очередь. Его отчаяние и страх за Натали были столь очевидными, что я испытала некое подобие облегчения оттого, что кто-то разделяет мои чувства и где-то даже зависть, потому что столь пылкие и искренние любовь и забота были проявлены не на меня. Впрочем, мой эгоизм был оправдан: Александр не давал о себе знать, посчитав, видимо, неинтересным для себя общение с больной дамой и её истеричным чадом. Ну и ладно, думала я про себя, сейчас нам с мамой никто не нужен, особенно ты, неблагодарное дитя солнца. Но в моей душе росла обида, ведь, на самом деле, я очень хотела увидеть его, услышать его голос и, может быть, ощутить его губы на своих губах. Тем не менее, я не пыталась позвонить ему, вполне справедливо полагая, что в любом случае он должен сделать это первым.
Поскольку предыдущая ночь прошла спокойно и в этот вечер Натали заснула довольно рано, утомленная бездельем и информационным голодом, который прописал ей бдительный доктор, опасаясь всплеска любых — положительных или отрицательных — эмоций, я решила провести остаток времени перед сном с Шарло. Мне хотелось с кем-то поговорить, и, кроме того, я подумала, что настало время отблагодарить мальчика за заботу и преданность в эти нелёгкие для меня дни. Я предложила Шарло поужинать вместе со мной на террасе и, получив ожидаемый ответ и предоставив ему устраивать нашу тихую вечеринку, пошла в свою комнату для необходимых приготовлений. Хороший макияж и новая прическа всегда улучшают настроение, поэтому я не отказала себе в удовольствии сделать и то, и другое. Что касается одежды, то в этот раз я предпочла простые джинсы и льняной свитер — для ярких нарядов время было явно неподходящее.


Шарло устроил всё чудесно, как и всегда. Холодная курица с салатом, тонко нарезанный ароматный сыр с узором дырочку, фрукты и шоколад — всё это было разложено и расставлено на столе, накрытом большой льняной салфеткой. Вдобавок к этим яствам на столе имели место: гигантское блюдо с горячими пирожками от мадам Дюмон, огромный кофейник с первоклассно сваренным кофе и горячее молоко в белом фарфоровом молочнике. Чуть позже выяснилось, что умница Шарло догадался принести бутылку красного вина, но, опасаясь внезапного визита своей вездесущей матушки, припрятал её до поры в плетёной корзинке под столом.
Наше маленькое пиршество началось в молчании. Но, утолив первый юношеский голод и закурив первую за вечер сигарету, которую я, понятно, позаимствовала из запасов Натали, я пришла в довольно хорошее расположение духа и решила, что время для разговора пришло.
Я очень благодарна тебе ,Шарль, за твою заботу, правда, - я говорила искренне,- мне было очень трудно эти два дня и, если бы не ты...
Не стоит благодарности,- прервал меня Шарло, - ты ведь сама понимаешь, что для тебя и Натали я готов сделать всё, что угодно и, если надо, - тут Шарло посмотрел на меня таким серьёзным, таким взрослым взглядом, что, признаться, я смутилась,- если надо, я готов умереть за... вас обеих.
Однако, подумала я, интересный мальчик, и разговор начался интересно. Что дальше?
Это лишнее, Шарль, тут умирающих — тьфу,тьфу,тьфу — и так хватает, давай лучше жить долго и счастливо и пожелаем того же всем окружающим. Умереть мы всегда успеем, а вот подумать о том, как жить дальше, - я улыбнулась ему как можно нежнее,- нам не мешает. Я не знаю, сколько мы ещё пробудем здесь, и это сейчас неважно. Главное, что мама выздоравливает и, надеюсь, она всё-таки решится остаться с Пьером, он ведь чудесный и так любит маму. Ты хорошо его знаешь, так ведь? Что ты об этом думаешь?
По-моему, Шарло об этом не думал вовсе, потому что он был явно удивлён таким поворотом разговора.
Пьер? Он, конечно, очень хороший, но — при чём тут он? Разве Натали...
Как, ты ничего не знаешь о предложении Пьера? Странно... а я думала, что об этом знают все. В общем, перед самым отъездом он объяснился маме, то есть Натали, в любви и предложил ей, как говорится, руку и сердце. А что? - я подозрительно посмотрела на удивлённого Шарло, - что тебе не нравится? Пьер классный и отличная пара для мамы. Я так думаю, - закончила я уже не очень уверенно.
Да нет, мне как раз, всё очень нравится,- Шарло говорил медленно, будто думал совсем о другом,- но ведь Натали не любит его?
С чего это ты взял? - я была рассержена его осведомленностью, - откуда ты можешь знать, кто кого любит, тебе ведь никто не докладывает о своих чувствах.
Мне — нет, не докладывают,- Шарло явно не нравился этот разговор, но я уже не могла, да и не хотела останавливаться.
Да? А кому докладывают?
Что ты ко мне привязалась? Мне не интересны чужие отношения, мне своих проблем хватает, - ответил Шарло почти грубо и тут я решила, что пришло время для воплощения в жизнь главной идеи этой вечеринки и я сказала:
Ладно, Шарль, не интересны, так не интересны, нет проблем, - ещё не хватало поссориться с ним сейчас, когда только представилась возможность впервые поговорить с ним, что называется, «по душам», - давай сменим тему, я думаю, что двоим ровесникам всегда есть что обсудить, помимо чужих дел. Я слышала, ты учишься в университете, но не знаю в каком. Расскажи мне о твоей будущей профессии, кем ты будешь, когда получишь диплом?
Если получишь, шалопай, прибавила я мысленно.
Тебе действительно интересно или ты стараешься быть вежливой? Мне это не особенно нужно, - Шарло был сейчас похож на рассерженного ежонка.
Конечно, интересно! Мне интересно всё, что касается тебя, - я старалась говорить как можно искреннее, чтобы успокоить и приободрить его.
Ну, что ж, - Шарло вздохнул, как будто собирался прыгнуть в холодную воду, - я скажу тебе. Я буду художником по мозаике, дизайнером. В городе есть уже несколько домов, оформленных моими работами.
Дизайнер? Вот это да! Здорово! - я была поражена, я не была готова к такому ответу. Всё, что угодно — программист, инженер, экономист, но — художник??? - это не умещалось в сознании. Впрочем, понятно теперь, почему подарки Шарло отличались такой неожиданной изысканностью. У мальчика душа художника, требовательная к красоте и очень ранимая. Я долго собиралась с мыслями, прежде, чем ответить. Но Шарло, как видно, и не ждал скорого ответа. Он потянулся к корзине под столом и извлек оттуда бутылку «Бордо». Открыв её, он разлил вино в простые стеклянные стаканы.
Очень приятно познакомиться, господин художник, - весело сказала я, поднимая свой стакан, - самое время выпить за знакомство, - а я буду психологом, это тоже творческая профессия, но куда мне до тебя...- я услышала в своём голосе нотки зависти. Да уж, жизнь умеет преподносить сюрпризы.
Да ладно, нашла чему удивляться, проворчал Шарло недовольно, - у нас на курсе знаешь какие таланты есть, настоящие художники, мастера, их уже приглашают в крупные дизайнерские компании, а нам ведь ещё почти три года учиться. Но я тоже много го добьюсь... - в голосе Шарло прозвучала твёрдая убеждённость и я подумала, что этот мальчик вовсе не шалопай и бездельник, он обладает целеустремленностью и в купе с прочими его достоинствами как то: доброта, чистота души, искреннее отношение к людям и любовь к прекрасному весьма выгодно отличают его от моих знакомых ровесников, предпочитающих модные тусовки чтению в библиотеке. Что и говорить, я каждый день делала новые открытия в отношении психологии окружающих меня людей, пополняя таким образом мой багаж профессиональных навыков.
Чего мы, в самом деле, говорим о всякой ерунде, - голос Шарло вывел меня из задумчивого состояния, - давай лучше выпьем за выздоровление Натали, - юноша поднял свой стакан с тёмно-багровой жидкостью и посмотрел на меня без улыбки и как-то очень печально.
Давай выпьем. Пусть мама скорее выздоравливает и будет, наконец-то счастлива. С Пьером или нет — мне всё равно, - я не хотела затрагивать скользкую тему, но она всё равно не давала мне покоя. Мама так давно совершенно одна, а ведь кому, как не ей быть счастливой. Она у меня такая замечательная! Но вот всё как-то не складывается. Она любит только своих зверей, а для всего остального её сердце закрыто и это кажется мне несправедливым. Ведь она умеет любить, поверь мне, у неё доброе, любящее сердце, только вот...
Только — что? - на этот раз Шарло не пытался закрыть тему, скорее, наоборот, он ждал продолжения разговора, но я ведь собиралась говорить с ним вовсе не о Натали, не так ли?
Давай не будем об этом, - я всеми силами пыталась направить разговор в нужное мне русло, - лучше скажи мне, не хочешь ли ты завтра составить мне компанию, мне очень хочется пойти на дискотеку, я очень люблю танцевать, но не могу же я пойти туда одна, я же никого здесь не знаю, - я посмотрела на Шарло в ожидании ответа, не сомневаясь, что мальчишка ошалеет от восторга и всё оставшееся время будет думать только о предстоящем свидании и завистливых взглядах знакомых ровесников на танцполе, но встретила лишь гневный взгляд и его ответ был для меня до крайности неожиданным во всех отношениях. Он был подобен пощечине.
На дискотеку? Завтра? Ты — просто эгоистичная и самовлюблённая девчонка, маленькое чудовище, равнодушное ко всему, что не касается лично твоей персоны и твоих маленьких удовольствий, - Шарло говорил очень тихо, но от этого мне было страшно и совершенно были непонятны гнев и возмущение этого юнца, совсем недавно проливавшего слёзы в мамин подол из-за безответной любви к этому, как он выразился «маленькому чудовищу», и это было несправедливо, обидно и до крайности несправедливо, ведь я старалась только для него, нужны мне эти танцы, я давно натанцевалась на всех дискотеках мира до отвращения до конца моих дней!
Натали больна, ТВОЯ МАМА больна,и она нуждается если не в помощи, то уж, по крайней мере, в твоём постоянном присутствии, а ты хочешь оставить её одну ради каких-то танцулек с обкурившимися придурками?
Почему же — одну? А твоя мама? - я была в недоумении и растерянности, - и кого ты называешь обкурившимся придурком — себя, что ли? - я пошла в наступление, тоже мне, чистая и непорочная душа, стала бы я звать тебя куда-то, если бы не твои истерики, а я ещё жалела тебя, дурак ты этакий, деревенщина неотёсанная... - я всё же не стала высказывать это вслух, всё-таки меня воспитывала Натали. Я отодвинула своё плетёное кресло от стола, встала и, насколько позволяло моё состояние, сказала:
Спасибо, Шарло, за прекрасный ужин и хорошую компанию, но, пожалуй, я пойду спать, - тут моё ухо уловило тихое шуршание листьев совсем рядом, в саду и я, повернувшись, стала вглядываться в непроглядную темноту, но увидеть что-либо пусть с не ярко, но освещенной террасы было невозможно, - что это? - мне было не по себе и я тут же забыла о только что нанесенной обиде, - может быть собака забралась в сад? - это было бы наиболее подходящим в этот момент объяснением лично для меня, но вот было ли оно рациональным? В городке всего несколько крупных домашних любимцев, а бродячих собак нет и вовсе. Ну не пума же, в самом деле, решила нас навестить, этот зверёк уже давно распугал бы весь городок.
Да нет, успокойся, нет тут никаких зверей, иди, правда, спать, - Шарло, видимо, тоже успел позабыть о своей гневной тираде, - я уберу тут всё и тоже, пожалуй, пойду, мне завтра рано вставать, матушка просит сходить за свежим молоком для Натали, - Шарло уже собирал оставшиеся продукты в корзинку с полу-опустевшей бутылкой, - иди, становится холодно, не хватало ещё тебе заболеть; до завтра, не сердись на меня, спокойной ночи.
И мне ничего не оставалось, как покинуть уютную террасу, унося тревогу и разочарование по поводу необъяснимого поведения .Шарло.


Несмотря на не совсем удачно сложившийся вечер, заснула я неожиданно быстро. Всё-таки молодому организму нипочем такие стрессы, как ссора с ровесником, особенно если не испытываешь к нему сколько-нибудь пылких чувств. Но скоро мой сон перешел в легкую дрёму, а потом я и вовсе проснулась. Луны не было, но темнота уже рассеивалась под неумолимым натиском наступающего утра. За распахнутым окном пела одинокая птица, и, казалось, в тихом большом доме нет никого, кроме меня.
Неясная тревога, заставившая меня проснуться в столь неурочный час, погнала меня на половину, где располагалась спальня Натали. Всё-таки я привыкла доверяться своим предчувствиям и это не раз оказывалось оправданным. Идя по длинному коридору в длинной ночной сорочке и, прислушиваясь к малейшему шороху, я услышала приглушенные голоса, до того тихие, что вначале я приняла их за звуки вечно работающего телевизора в отдалённом крыле, где обитали мадам Дюмон с сыночком. Но, по мере приближения к намеченному месту, тихие голоса становились, если не громче, что, по крайней мере, отчётливее. Оба голоса были мужскими и оба, без сомнения, были мне знакомы. Я инстинктивно замедлила шаг и старательно прислушалась. Моя тревога не усилилась, скорее даже наоборот, а вот удивление моё росло с каждым шагом, приближающим меня к спальне Натали. Я узнала обоих обладателей голосов. Это были Шарло и Александр...
...уже вне опасности и тебе незачем стоять тут всю ночь, я позвоню тебе, если что, - это голос Шарло.
Я не могу, понимаешь, я не могу уйти, я ДОЛЖЕН быть рядом. Она чувствует, что я здесь, я нужен ей... - это уже Александр, египтянин из Александрии, загадочное дитя Атона и причина всех моих несчастий.
Подойдя к самой двери террасы и выглянув наружу, я увидела, что оба собеседника стоят у самого края террасы лицом к саду и у обоих в руках по зажженной сигарете. Шалопай курит, какая радость для мадам Дюмон, злорадно подумала я, а вслух сказала:
Привет тёплой компании на свежем воздухе. Не боитесь простудиться?
Чего я ждала? Удивления, возмущения, испуга? Ну, да, чего-то в этом роде, поэтому я была разочарована тем, что оба джентльмена, спокойно повернувшись, молча уставились на меня.
Я не помешала вашей беседе на моей территории? - я уже отодвигала плетёное кресло с намерением удобно устроиться в нем и выяснить, что же такого интересного происходит здесь по ночам и почему моё присутствие на этих тайных вечерях было сочтено неуместным.
Шарло выстрелил окурком в сад и он, очертив огненную дугу, исчез в темноте. Александр аккуратно потушил сигарету в стоявшей на столе чистой пепельнице. Обреченно вздохнув, Шарло сделал шаг и уселся в кресло напротив, оставив Александра стоять на прежнем месте.
Чего тебе не спится, девочка? - Шалопай говорил усталым голосом. Видно, что сегодня ему поспать не удастся: приближался рассвет а с ним и утренняя дойка.
Как же, поспишь тут, когда вы орёте на весь дом, - я, разумеется лукавила, но это не имело значения,- того и гляди разбудите Натали. - А Вы, сэр, могли бы поздороваться, между прочим, за это пока денег не берут, - сказала я Александру, разглядывающему пол. Правильно, не поднимай глаз, ты не можешь сейчас смотреть мне в лицо, подумала я и в туже секунду Александр взглянул мне в глаза своим тёмным, бездонным взглядом, наполненным печалью и страданием такой силы, что я содрогнулась и замолчала.
Извини, Евгения, Я, правда, был невежлив. Здравствуй! - он шагнул к моему креслу и взял мою руку в свою ладонь.
Великие боги Египта! Его ладонь была сухой и горячей как раскаленный песок, но я готова была держать её в своей руке до конца жизни! Но, видно, не судьба. И я отпустила эту птицу на свободу.
Очень хорошо, что ты пришла, - продолжил Александр, я хотел поговорить с тобой, но как-то не решался.
Надо же! А что тебе мешало, например, позвонить? - моя обида подступала к горлу и готова была выплеснуться в любой момент, - разве ты не знал, что я...
Я знал, извини, то есть, я догадывался, но я не мог, просто не мог, поверь мне, - голос Александра был полон раскаяния, но я не обольщалась. Лукавое дитя Солнца мог солгать, плавали — знаем.
Ну, да, а проводить ночи в моём доме ты мог. Ты мог! Ты был совсем рядом и ни разу!.. - я уже почти кричала и была готова разреветься в голос, но Шарло взял мою руку и неожиданно нежным движением погладил меня по голове.
Тихо, Женя, ты и вправду можешь разбудить Натали, а это ей только навредит, ты знаешь, - и, представьте, я успокоилась.
Я сейчас принесу кофе и чего нибудь пожевать, подождите, я быстро, - с этими словами Шарло бесшумно выскользнул из террасы, оставив нас вдвоем. Узнаю заботливого и деликатного малыша Шарло.
Некоторое время мы сидели в молчании, прислушиваясь к музыке пробуждения мира. Я закурила сигарету и следила за колечками серебристого дыма, растворяющимися в предрассветном сумраке террасы. Я делаю это совсем как мама, подумала я и взглянула на Александра, который тоже внимательно следил за этим увлекательным занятием.
О чем ты хотел поговорить со мной? - молчание было не очень приятным, особенно если учесть, что музыка его голоса была самой прекрасной на свете и я готова была говорить с ним и слушать его вечно.
Ты обещала рассказать мне о Натали, какую-то старую историю, ты помнишь?
Ну, конечно! О Натали! О ком же ещё мне рассказывать, как не о ней! На свете нет ничего интересней, чем эта тема!
Я тебе ничего не обещала, я только сказала...
Да, правда, но упомянула о какой-то истории и, понимаешь, это очень важно сейчас.
Для кого это важно? И почему именно сейчас? - я опять шла в наступление, как дикий кабан, не разбираясь в причинах своего гнева.
Горячий кофе и булочки с сыром, - это Шарло появился на террасе и уже хлопотал у стола, расставляя чашки и тарелки. Интересно, Шарло, откуда ты знаешь, когда твоё появление необходимо больше всего?
Пожалуйста, Женя, расскажи мне всё, это очень важно прежде всего для Натали. И — для меня тоже... - Александр был настойчив и не позволял мне отвлечься.
Я ничего не расскажу, если ты не объяснишь мне причину своего столь горячего интереса к Натали. Ты ведь ничего не знаешь о ней и раньше вы не были знакомы, так ведь?
Я не знаю, - в голосе Александра, обычно такого сдержанного, появились нотки отчаяния, - и потому это очень, очень важно для нас обоих.
Вот как! Для НИХ обоих! А я? Что для них Я?
Я не понимаю, что ты хочешь сказать, - почти спокойно сказала я, - или ты был знаком с Натали раньше или нет. Это ведь так просто, как можно не помнить об этом?
Я не говорю, что я не помню. Я НЕ ЗНАЮ!
Час от часу не легче. Он помнит, но не знает. Бред какой-то. Я ничего не понимала и разбираться во всей этой галиматье не собиралась. Я хотела спать.
Чего ты от меня-то хочешь, Александр? - спросила я устало, - уж я-то тем более не могу помнить того, чего не знаешь ты.
Просто расскажи историю, о которой ты упоминала несколько дней назад, помнишь, когда ты...мы...в общем...
Да помню я, помню, - я поморщилась; кажется, это было сто лет назад и говорить об этом сейчас не хотелось. В общем, чтобы поскорее отделаться от настойчивых расспросов Александра и молчаливого укоризненного взгляда Шарло, я решила, что лучше рассказать эту историю, тем более ничего особенного я в ней не видела. Просто старая как мир история любви.


Натали родилась в семье художников — быстрый взгляд на Шарло, мол, мы тоже не лыком шиты - поэтому с детства любила рисовать, шить, вышивать и всё это она делала прекрасно, как и всё в своей жизни. Она часто ездила со своими родителями на природу, «на этюды», иногда они брали её заграницу. Натали была самостоятельным и неугомонным ребёнком, очень впечатлительным и ранимым; она очень много читала, ходила в музеи и на концерты, причем всегда одна, так ей было удобнее и интереснее: в любой момент она могла остановиться, чтобы обдумать свои впечатления или просто покинуть концертный зал, если впечатлений было слишком много или слишком мало. Она жила в своём мире и он ей нравился. И в этот мир она не допускала никого.
Больше всего на свете, больше живописи и прекрасной музыки, которой она могла наслаждаться бесконечно, Натали любила животных, любых и всяких. Она знала о них всё на свете и совершенно непостижимым образом могла точно определять их недуги и так же было необъяснимо её умение вылечить страдальца. Впрочем, её родители не разделяли этой страсти, больше того, они её не одобряли. За обнаружение в комнате Натали маленьких бездомных питомцев ( а это происходило почти ежедневно ), Натали строго наказывали, что не мешало ей приводить и приносить в дом котят, щенков, птенцов и черепашек, которых она подбирала на улице, кормила своими завтраками и обедами, а также лечила от всевозможных недугов.
Помимо любви к животным, у Натали был один секрет, тайна, в которую она не посвящала никого в течение очень долгого времени. Натали снился сон, всегда почти один и тот же, начиная примерно с трёхлетнего возраста. Ей снилось, что она идёт по очень узким улочкам какого-то древнего незнакомого города. Двухэтажные каменные дома очень близко стоят друг к другу и все окна в этих домах закрыты деревянными ставнями. Улочки пусты, потому что нестерпимо жаркое солнце светит здесь и Натали точно знает, что дождя тут не было много месяцев. Она ищет тень, но солнце стоит в самом зените, нещадно опаляя всё вокруг и равнодушно взирая на её попытки укрыться от него. Натали идёт долго ,не встречая никого из жителей города; иногда улочки выходят на небольшую площадь, с которой она видит песчаную пустыню и вдалеке — гигантские пирамиды. В каждом своем сне Натали ищет хоть какую-нибудь открытую дверь, но не находит и — просыпается, обливаясь жарким потом и задыхаясь. Однажды она проснулась в состоянии такого ужасного удушья, что родители в испуге вызвали «скорую помощь», врачи которой констатировали приступ бронхиальной астмы. Виновниками этого тяжелого недуга посчитали кошек и собак, шерсть которых вызывает аллергию и, впоследствии, астму. С этих пор для питомцев Натали дорога в дом её родителей была закрыта раз и навсегда.
В семнадцать лет Натали блестяще окончила школу и её родители, тихо проигнорировав её желание поступить в ветеринарную академию, велели подавать документы в МГУ, предоставив выбор — история или филология. Натали подчинилась, ощущая полную власть родителей и, так же успешно пройдя испытания, была зачислена на курс факультета истории. Учиться она любила, а история не была в числе предметов, вызывавших отвращение.
Мучительные сны Натали продолжали навещать её с завидным постоянством. Но однажды они прекратились. Это было летом, в год поступления в университет. В своём последнем сне она увидела невероятно старую, иссохшую на солнце чуть приоткрытую дверь, такую низенькую, что ей пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы войти в помещение. Это была какая-то лавка, маленькая, тесная, совершенно неосвещенная и прохладная. Натали остановилась в нерешительности, понимая, что хозяева или хозяин этой лавчонки, скорее всего, будут недовольны её неожиданным вторжением, но, измученная зноем и жаждой, она всё же решила остаться тут и дождаться прихода хозяев. И ей не пришлось долго ждать, потому что из непроглядной темноты вышел молодой человек совершенно необычной внешности — высокий, темнокожий, кудрявый, с красивым торсом и в одной набедренной повязке. Его шею украшал не то воротник, не то широкое колье из медных пластин и каких-то самоцветов. Увидев Натали, он, казалось, вовсе не был удивлен или испуган. Юноша опустился на одно колено и, приложив правую руку к левой стороне груди, заговорил с ней на абсолютно незнакомом языке. Только вот Натали, как ей показалось, понимала его речь ( во сне это не так уж невероятно).


Я вдруг подумала, что где-то видела такой жест. Только где?