Предисловие издателя
[показать] |
| Прощёное воскресенье. Фото: siabar.fotoblog.by |
Году в 1990-м, когда мы еще только-только начинали нащупывать контуры раздела «Домашняя церковь», в редакцию пришла тихая, скромная женщина в платке и спросила, можем ли мы напечатать повесть, которую написал священник. Мы сказали, что надо вначале прочитать. Она ушла.
Потом получили от нее по почте бандероль, где были различные материалы, в основном из наследия оптинских старцев, и эта повесть, «Прощеный день», которая и повестью-то не смотрелась, а выглядела как богословское исследование. Издана в 1910 году в Харькове, в типографии «Мирный труд», скромным тиражом…
И лежала-полеживала эта прекраснейшая повесть до поры до времени.
И вот мы составляем предпасхальный номер. Что дать? Конечно, проповедь, конечно, жизнеописания подвижников благочестия, но так хотелось такого материала, который бы, подобно шмелевскому «Лету Господню» или «Богомолью», говорил русским языком о простых людях, о том, как помогает Великий пост телесному и душевному здоровью, как уходят из сердца обиды на несправедливости жизни, как приготовляется весь человек к Светлому Христову Воскресению.
Перечитали «Прощеный день» и поняли, что эта повесть должна прийти к читателям в Великий пост. Это настоящее душеполезное чтение, духовная радость. Проза здесь настолько родниково-чиста, что, войдя в чтение, не видишь строк, слова растворяются в жизни. Читаешь и видишь духовными очами и эту сельскую церковь, утро воскресенья, огни фонарей, горящие свечи, и дом батюшки, и его сына, будущего священника, слышишь оживаемым слухом древние и вечные слова утренней службы и убеждаешься — жива Русь. Ведь ничего не умерло, ничего не погасло. Вот близится прощеное воскресенье, и по всей православной России будут звучать сердечные слова:
— Прости меня, Христа ради, брат.
— И ты прости.
[показать] |
I
Раннее утро. Я просыпаюсь от света, который бьет мне в глаза, от какого-то шороха и старческого кашля. Мне хочется открыть глаза, но в них стоят яркие радужные круги, которые дрожат, сталкиваются друг с другом, расплываются, потухают, опять загораются, опять дрожат и прыгают. Наконец от напора яркого света веки сами собой открываются. Свет исходит от лампы на чем-то высоком, а это высокое поставлено на лежанку, около небольшой квашни, в которой у нас «ставили» блины. Бабушка, снявши с квашни то, чем она обвязана, смотрит внутрь квашни, потом сосредоточенно качает головой. Лампа ярко освещает всю комнату, особенно генерала Бебутова на картине как раз против самой лежанки. Генерал Бебутов молодцевато сидит на коне, откинувшись назад и запрокинув голову, широко размахнув правой рукой, в которой обнаженная шашка, а левой туго натянув поводья; серый конь взвился на дыбы, огромные копыта его передних ног высоко поднялись над длинным рядом синих солдатиков. В окне спальни никаких признаков рассвета; темная ночь глядит оттуда, и на свету лампы ярко белеют снежные пятна, которыми усеяно окно снаружи, — так бывает после метели. За стеной еще гудит ветер, похлопывает где-то ставня, уныло скрипя на заржавленных петлях. От всего этого еще больше хочется закутаться одеялом и заснуть. Дедушка, с которым я сплю рядом, проснулся, громко и с оттяжкой зевает, приговаривая: «О-о-х, Господи, помилуй!» Бабушка стучит суставами пальцев в стену, за которой находится кухня.
— Нешто скоро теперь ее раскачаешь! — ворчит она.
— А-а-а-а-а, Господи, помилуй! Господи, помилуй! — зевает дедушка. — А ты, мать постучи посильней. Она теперь пригрелась на печке. Поди-ка встань теперь на холод…
Бабушка стучит еще, и как будто с сердцем. За стеной послышалась возня. Кто-то как будто спрыгнул сверху. Жалобно запищала кухонная дверь, с силой отдернули дверь к нам, в «горницу», и в прихожей что-то зашуршало, загремело: кухаркина шуба, мокнувшая под дождем и снегом и высыхавшая на печке, всегда шуршала и гремела. На свет вышла Марья (у нас все кухарки были Марьи) в шубе, надетой в один левый рукав, с заспанным лицом, на которое съехал красный платок, кое-как затянутый в один узел. Марья остановилась в проходе двери в спальню, почти не раскрывая глаз. Лицо ее как будто навсегда напиталось сажей, которую, кажется, невозможно отмыть.
— Ну что ж ты стоишь? — обращается к ней бабушка. — Давай муку! Скоро к заутрене, а мы еще блины не потворяли.
Марья сладко зевает, закрывая рот углом шубы, под которым спрятана правая рука, движением плеч чешет спину и молча направляется к двери. В сенях слышно хлопанье дверями, отпиранье и запиранье замков. Бабушка села на сундук, опершись на него руками и углубившись в какие-то соображения: потом она зевнула и, крестя рот и еще не кончив зевоты, прерывающимся голосом обратилась к дедушке:
— Ты, отец, с обедней не спеши, дай нам блины наладить к обедне; да теперь и по селу бабы не управились…
— Что с вами поделаешь! Все от баб зависит: наше дело подначальное, — шутит дедушка. — Теперь того и гляди Петрович придет за ключами. Вели ты там калитку отпереть, а то у вас замерзнешь — не достучишься…
Молчание. За окном шумит ветер. В соседней комнате стучат часы. От шороха и движения проснулась кошка на лежанке. Она всегда там спит, забравшись туда еще в сумерки. На лежанку всегда кладутся на ночь валяные сапоги, чулки, различные фуфайки. Иногда, в сильные морозы, бабушка, чтобы сберечь тепло, укрывает на ночь лежанку одеялом. Забравшись во всю эту теплую мякоть, свернувшись кольцом и спрятавши голову, кошка спит очень сладко. Теперь она подняла голову и, щурясь на огонь, стала мурлыкать, потом стала лизать лапку и умываться.
— Что-то кошка умывается, — тихо говорит бабушка.
— Чего? — отзывается с кровати дедушка.
— Какой ты, отец, стал глухой! Кошка, мол, умывается. Должно быть, гостей чует: придут вечером прощаться.
— И охота тебе, мать, всякие пустяки примечать. Займись лучше блинами.
— Займись, займись… — ворчит вполголоса бабушка. — Вот она пошла и пропала, теперь жди ее, провалилась, совсем провалилась…
— Кто провалился? — спрашивает дедушка.
— Марья, говорю.
— Куда провалилась? неужто в подвал? ай-ай-ай!
— Эхма, — совсем сердится бабушка. — Марья пропала, а он — в подвал!
— Да она, видно, опять забралась на печь и спит себе. Ха-ха-ха, — благодушно хохочет дедушка, — молодец баба! Чем бы муку нести, а она на печь завалилась…
— Тебе смех, — обидчиво говорит бабушка, — а как блины будут плохи, небось брови надвинешь.
— Это чтобы ты не зазнавалась. Вашей сестре только дай поблажку! У нас в семинарии ректор Арсений говаривал: «Жену люби, а все-таки давай ей знать, что ты больше ея». Вот как!
— «Больше ея», — передразнивает бабушка, скрививши рот. — Ты, видно, только это и упомнил из семинарии, — начинает она сама подзадоривать.
— «Не создан бысть муж жены ради, но жена мужа ради», — наставительным тоном говорит дедушка.
— Эх, только бы нынче не Прощеный день, а то проучила бы я тебя с твоим Арсением, оставила бы я тебя без блинов… Вот тогда и разбирай, кто больше, кто меньше. — Бабушке самой становится смешно, и она заливается беззвучным хохотом, трясясь всем телом, кашляя и утирая выступившие от смеха слезы.
— Ох, Господи, согрешишь с этими бабами, — говорит дедушка и с кряхтеньем начинает вставать с постели. Бабушка опять стучит в стену, за стеной опять кто-то прыгает сверху, опять в сенях пищат и стонут двери. В горнице появляется Марья.
— Где же мука?— спрашивает бабушка.
— Какая мука? — с недоумением спрашивает Марья.
Бабушка, не произнося ни слова, укоризненно качает головой. Марья отчаянно зевает и, точно встряхнувшись, припоминает.
— О, мука-то?.. мука в кухне. Как вы давеча сказали, так я и принесла ее из чулана.
— Да ведь я тебе сюда велела принести, а ты взяла да завалилась опять спать!
— Спать? Что вы, матушка! Я, почитай, всю ночь-то ноченскую не спала, а вы — спать! Задремлю-задремлю, опять проснусь, опять проснусь… Душит меня, душит, подкатывает под сердце; страх меня одолевает. Вот, слышу-слышу: кто-то по сеням ходит — сам кашляет: кха! кха! А то будто к воротам на тройках подъехали, с колокольцами, с бубенцами, тпру!.. Всю я ноченьку, милые мои, так промаялась.
— Это у тебя от блинов, — замечает дедушка.
— Ох, баба, что мне с тобой делать! — глубоко вздыхает бабушка. — Ну, давай муку!
Кухарка, совсем уже вышедшая из сонного состояния, бросается в кухню и сейчас же возвращается, держа в руках совок с мукой.
— Ну-ка, свети сюда, — говорит бабушка, наклоняясь к блинам. Марья правой рукой подняла лампу над квашней, а в левую взяла совок. Бабушка захватила с совка полные пригоршни муки. — Господи Иисусе Христе, — шепчет бабушка и осторожно опускает пригоршни в квашню; оттуда поднимается мучная пыль. — Господи Иисусе Христе, — снова шепчет бабушка и, вооружившись маленькой лопаткой, умелой рукой начинает мешать тесто. Левой рукой она придерживает верх лопатки, а правой кружит лопаткой в квашне; потом переменяет руки и начинает взбалтывать тесто, звучно шлепая по нем лопаткой. Даже кошка перестала умываться и, принявши покойную позу, стала наблюдать за действиями бабушки. Бабушка почему-то обращает внимание на кошку: — Ты чего глядишь? брысь!
Кошка тихо поднялась на ноги, выгнула спину, лениво потянулась и, мягко спрыгнувши на пол, беззвучно пошла в прихожую. Но вскоре она опять пришла, вспрыгнула на лежанку и уселась на прежнем месте. У Марьи опять начинают слипаться глаза, рука с лампой опускается, лампа наклонилась набок, из совка посыпалась мука.
— Марья, ты опять спишь? — строго окликает ее бабушка. — Ты мне керосину нальешь в блины.
Марья вздрагивает всем телом, откашливается, отвернувшись в сторону, чтобы показать, что она вовсе не дремала, и, нахмуривши брови, сосредоточенно глядит в кадку с тестом.
Блины наконец приведены в надлежащий порядок. Бабушка пальцем очистила тесто с конца лопатки, передала ее Марье, перекрестила кадку, обвязала, укрыла ее и подвинула на теплое место лежанки. Марья ушла в кухню. Бабушка села на сундук и опять погрузилась в какие-то размышления. Потом она зевнула, оправила под платком волосы и тихо заговорила, как будто сама с собой:
— Мне тоже всю ночь сны снились. Вот будто куда-то все еду, еду… то на лошадях, то на пароме через реку… Вот тянем — а народу много, — тянем канат, все измучились, а паром ни с места… Потом… потом… что бишь потом? а-а-а, — бабушка зевает, — потом все спуталось. И уж будто принесла я с речки холсты и хочу их расстелить в саду, на траве. Стелю я, а откуда ни возьмись дьячиха Мартыновна, и давай у меня их вырывать. Я стелю, а она вырывает, я стелю, а она вырывает… Ох, Господи, грехи наши тяжкие! — вздыхает бабушка. — зимняя ночь-то тянется точно год, сколько разных снов перевидаешь… И к чему все это?
— Холсты видеть, маменька, это к дороге, дорога предстоит, — говорит из соседней комнаты за перегородкой моя мать.
— Вот придет пост — и сны перестанешь видеть, — говорит дедушка, сидя на постели. Молчание. — А я, — продолжает дедушка, — видел во сне преосвященного Гавриила… Приехал он на Выселки, а я — благочинный, и будто опоздал… И никак я не могу надеть камилавку: хочу-хочу надеть, а она не лезет… А владыка и говорит мне — таково серьезно говорит: «Что же ты, отец благочинный, опоздал?» — Дедушка, когда передает слова архиереев, то говорит величественно, с важностью и на «о». — Так у меня мороз по коже и пошел.
— Ну, отец, ты только и видишь во сне, что архиереев, — говорит бабушка.
— А ты все дьячиху да холсты, — смеется дедушка.
Кряхтя и шепча молитву, дедушка топчется по комнате, тяжело передвигая ноги в валяных сапогах, роется в углу, где навешано платье, лазит в карманы, говоря иногда вслух: «Нет, не то, не то», — потом идет умываться: он громко отфыркивается, плещет водой, шлепая по лицу, кашляет.
— Ну, ты, мать, прости меня… Мы с тобой много лишнего наболтали и нагрешили, а мне служить… — говорит он, утираясь полотенцем и тщательно протирая между пальцами.
— Бог тебя простит, — кротко говорит бабушка, — ты меня прости.
Дедушка зажигает свечу. Свеча плохо разгорается, и дедушка тихо поднимает ее и опускает, потом, защитивши огонь левой рукой, направляется в зал. Половицы скрипят под ним.
— Э-ге-ге, — слышно оттуда, — три… четыре… половина пятого! А вот Ивана-то все и нет… все и нет… Господи, прости и помилуй меня грешного!..
Дедушка зажигает лампадку и приготовляется читать правило. В зале в переднем углу у нас — большая икона Спасителя на полотне. Пред Спасителем стоит на столе чаша с вином, в левой руке Он держит хлеб, а правую поднял для благословения. Глаза Спасителя устремлены к небу. Я люблю глядеть на эту икону, когда по вечерам, под праздники, она освещена лампадой. Сидишь себе на диване в темном углу, и никто тебя не видит и не слышит. Один Спаситель все видит и все слышит, и приятно это, что Он все видит и все слышит. Вот на колокольне сторож редко и протяжно прозвонил часы. Мирно и тихо в комнате, при мерцании лампады пред Спасителем; мирно и тихо там, откуда донеслись звуки колокола, — на колокольне: мирно и тихо теперь и в самой церкви, наполненной темнотой и священной тишиной.
Дедушка надел очки и взял канонник. Канонник — маленькая и очень толстая книжка в кожаном черном переплете; она кажется в толщину больше, чем в длину и ширину. Листы в ней так захватаны, что внизу, в углах, стали черные, совсем не шелестят, — стали мягкие, как тряпка; они все испещрены кружками воска и так слиплись между собою, что дедушка долго слюнит пальцы перед тем, как перевернуть страницу. Когда я еще только учился читать, то очень часто, открывши этот канонник, читал первую страницу: «Во славу Святыя, Единосущныя…» С великим напряжением я разбирал: «При Королеве Виртембергской», «при Королеве Нидерландской» и уж совсем ничего не понимал, когда добирался до конца: «в лето от сотворения мира… Индикта…» У дедушки лицо ласковое и кроткое, но когда он берет этот канонник, надевает очки и читает правило, то оно делается серьезное и строгое, глаза делаются какие-то белые и расширяются. В доме тогда ходят на цыпочках, разговаривают шепотом, отворяют и затворяют двери тихо и осторожно. «Дедушка правило читает!» — разносится тогда по всему дому. И когда дедушка, кончивши правило, завернет канонник в старенькую епитрахиль и положит на стол, под иконы, я боюсь брать в руки этот сверток, от которого, мне кажется, и пахнет по-церковному.
Сначала дедушка читает шепотом, потом — громче и громче. «Внезапно Судия приидет, и коегождо деяния обнажатся, но страхом зовем в полунощи…» «В полунощи» — это, мне кажется, там, за окнами, откуда в комнату глядят мороз, снег, ночь… Когда нужно повторять «Господи, помилуй» много раз, дедушка иногда сходит со своего места, смотрит чрез окно в темноту, тут же замечая: «Еще не рассветает», а то подходит к часам и смотрит на них, а сам повторяет: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй» — и даже уходит за чем-нибудь в другую комнату, на ходу все повторяя: «Господи, помилуй».
В соседней комнате, за перегородкой, совсем проснулась моя мать и громко спрашивает:
— Не ударяли еще к заутрене?
Но, заслышавши монотонное дедушкино чтение, она замолкает и начинает вставать с постели. Мне не хочется расставаться с теплой постелью, но я боюсь опоздать: как ударят в колокол, дедушка не будет ждать ни одной минуты, а один идти я боюсь. Ловким движением я прыгаю с кровати прямо на лежанку, чтобы там было не так холодно обуваться и одеваться. Кошка, испугавшись меня, прыгает с лежанки через голову бабушки.
— Ох, малый, — укоризненно-сердито шепчет бабушка, качая головой, — изувечишься ты когда-нибудь насмерть, расшибешь свою головушку… вот и меня насмерть кошкой испугал.
Стучат у ворот. Бабушка прислушивается, вытянувши испуганное лицо и открывши рот. Марья, которая оказалась в темноте прихожей и про которую как будто все забыли, быстро спохватывается и опрометью бежит в сени. Слышно, как она отпирает двери и с кем-то разговаривает. За дверью кто-то возится и царапает, ища ручку. Входит наш псаломщик Иван Петрович, внося с собой много свежего воздуха. Он обивает снег с валенок, ударяя одним о другой, утирает усы и бороду, молится на иконы и тихим кашлем дает знать о своем присутствии.
— Доброе утро! С Прощеным днем вас! — робко басит он из прихожей.
— Это ты, Петрович? — говорит дедушка из зала. — Много ли снегу намело?
— Хоть с лопатой иди да отгребай. Это уж такой февраль-месяц, и прозванье ему — кривые дороги.
— Что, Иван Петрович, хороши ли блины у вас? — спрашивает бабушка из спальни. Бабушка всегда любит разговаривать с псаломщиком, когда он приходит за ключами к заутрене.
— А кто ж и знает! Едим вот уж целую неделю. Поскорее бы пост… А то изжога замучила: после отдыха встанешь — во рту пересохло, скорей квас пить… голова дурная, в животе тягость — места не найдешь.
— И кто это масленицу выдумал! — говорит бабушка в тон Петровичу.
— Так уж испокон веков положено! Не мы первые — не мы последние, — тихо говорит Петрович, вздыхая и глядя на свои ноги.
Дедушка кончил правило и идет в прихожую, забывши снять епитрахиль. Петрович подходит к дедушке под благословение и целует руку, низко наклонив голову, на которую наваливается приподнятый воротник тулупа. Петрович откидывает его назад и стоит в выжидательной позе, перебирая одной рукой шапку, а другой приглаживая ее мокрую от растаявшего снега опушку.
— Ударять, что ли? — почтительно спрашивает Петрович и, получивши утвердительный ответ от дедушки, направляется к двери.
— Что, есть еще корм-то? — спрашивает дедушка, отыскивая рясу и не замечая, что он в епитрахили. Петрович, отворивший было дверь, тянет опять ее к себе и, не снимая шапки, останавливается на пороге.
— Перебиваемся кое-как, — уныло отвечает он. — Где струшонку[1] даешь, где колос, где овсяной соломки… До средокрестной кое-как дотянем, а там — что Бог даст… Вот за эти холода-то много корму вышло: ведь она, скотинка-то, в холод больше корму ест. — Последние слова Петрович проговорил уже в сенях, потом затворил крепко дверь, и слышно стало, как он закашлял в сенях и загремел дверью.
— Что же ты, отец, епитрахиль-то не снимешь? — говорит бабушка.
— Э-э, и в самом деле, — спохватывается дедушка, оглядывая себя и снимая епитрахиль. — Вот что значит старость-то! Скоро домой в облачении станешь приходить… Слыхал я: в городе у Бориса и Глеба дьякон так в стихаре домой и пришел…
Вот загудел и колокол. Глухо проникающий через занесенные снегом окна благовест сразу точно все преображает в комнате. Иконы, стены, окна, люди становятся как будто другие. Низкие потолки будто поднимаются, стены раздвигаются, все точно прислушивается… Все стало величественное и торжественное; лампадка как будто ярче вспыхнула, икона стала радостной и сияющей. И уж, кажется, нельзя оставаться в этих стенах, а нужно — туда, откуда плывут эти торжественные звуки.
Кряхтя, откашливаясь и шепча молитву, дедушка идет в дверь, я — за ним. В сенях колокол звучнее, а за воротами благовест точно ударил нам в лицо вместе с морозным утренним воздухом. Ветер утих, метель унялась, на небе расчистило. Еще темно, но слабый предутренний свет уже везде проник и все собою наполнил. Небо посветлело, и на нем ясно обрисовываются и высокая, гордая колокольня, и молчаливые деревья, и остроконечные белые крыши крестьянских изб. И на улице от благовеста все торжественное и величественное. Все прислушивается: слушает опрокинувшееся над белой землей огромное небо, слушает сама себя радостная и торжественная колокольня, слушает морозная, еще невидимая снежная даль… Дедушка, идущий впереди меня, в предутреннем свете кажется огромным. Он старается держаться на узкой дорожке, на которой снег не так глубок и на которой Петрович оставил круглые и глубокие следы. Но дедушка то и дело сбивается в стороны, утопая в снегу то правой, то левой ногой и подавая мне из воротника рясы глухие, отрывочные слова: «Держись правее!.. лево!..» В окнах крестьянских изб ярко пылает пламя от затопленных печей; пламя дрожит и колеблется на разрисованных морозом и до половины занесенных снегом окнах. Пахнет блинами. У церковной ограды смутно чернеют лошади и сани. Слышно, как лошади жуют корм, фыркают и позванивают маленькими колокольчиками. Это из деревень приехали к заутрене.
У боковой калитки в ограде всегда наметает высокий сугроб, иногда выше самой ограды. Но около самой калитки снег ложится правильной полукруглой стеной, образуя котловину и оставляя самый проход свободным. Нужно спускаться в эту полукруглую яму и, рискуя стукнуться лбом о верхнюю перекладину калитки, пройти ограду. Я всегда боюсь этого места и прохожу его вечером или ночью с замиранием сердца, а если один, то обхожу ограду вокруг. Дочь Петровича рассказывала: «Выхожу это я из ограды, а уж вечером, и хочу подняться на бугор… и что же, милые вы мои? Слева от меня… на сугробе… какой-то высокий… белый… да как гаркнет на меня: г-га!.. да как звякнет страшными зубищами!.. Родимые мои! Чуть не умерла я тут… домой пришла — вся трясусь: з-з-з-з».
В ограде пустынно и жутко. Намогильные кресты и памятники уныло и молчаливо торчат из сугробов. Мне все кажется, что кто-то хватает меня сзади. Если ветер, то ангел с трубой на угловой башенке ограды повертывается туда и сюда и ржавое железо издает тоскливые и унылые звуки. Уж поскорее бы пройти оградой! А дедушка останавливается, молится на церковь и, стоя без шапки, кланяется могилам и что-то шепчет…
Но вот и паперть. Тут весело и не страшно: входят люди и светло, так что отчетливо видно двух больших ангелов, которые сидят по сторонам входных дверей и в длинные и узкие рукописания записывают, кто и с какими мыслями входит в церковь. На паперти все охорашиваются, очень громко сморкаются, кашляют, очищают от снега ноги, молятся, хлопают дверями.
II
В церкви народу не очень много, как всегда на Прощеный день. Кое-кто уже стоит на своих местах. Против Николая Чудотворца (за правым клиросом), который в одной руке держит маленькую церковь, а в другой — меч, стоит старый и высокий Петр Михайлов. Он прочно утвердился на своих длинных и широко поставленных ногах, обутых в огромные лапти. Он всегда становится близко к клиросу, потому что любит наперед громко шептать то, что будут произносить священник и дьякон и что будут петь на клиросе. Недалеко от Петра Михайлова, ближе к иконам, стоит Кузьма Григорьев. Через него передают свечи к иконам. Свечами то и дело ударяют по овчинному полушубку Кузьмы Григорьева. Он вполоборота кланяется, принимая свечу, потом ставит не сразу, а отыскавши ей место на подсвечнике, для чего иногда снимает маленькие свечи и дует на них или гасит огонь пальцами. Вон, ближе к северной алтарной двери, стоит Иван Алексеев, склонив по своей привычке голову набок. Он во всегдашних непосильных трудах для своей большой семьи, и лицо у него изможденное, землистое, а волосы точно прилипли от пота к голове; мне всегда его очень жалко. Он молится усердно и сокрушенно, не отводя глаз от иконы, постоянно кланяется в землю, касаясь лбом холодного пола, опираясь на суставы пальцев и широко расставив поднятые кверху локти рук.
Народ подходит понемногу. Мужики и бабы долго молятся иконам, кланяясь в землю, потом кланяются в пояс на все стороны, опять молятся иконам. У задней стенки, где гордый фарисей, до половины туловища затертый спинами, высоко поднял правую руку, а мытарь опустил голову на грудь, разместились на длинной скамье старики, приехавшие из деревень и отогревающиеся у печки. Там громкий старческий разговор, кашель, громкое растирание на полу ногой, протяжное зевание. В одном углу говорят, что вот масленица прошла, а зима подзадержалась: чем будем скотину кормить?.. В другом месте старик Артамон с большим умным лбом и серьезными вдумчивыми глазами, имеющий свой пчельник, авторитетно повествует, что старшину беспременно нужно высадить, что он отъелся, а страху Божьего в нем нет, и православный народ он обижает… У самой печки слепой лед Ларивон, который в молодости обошел «всю Расею», а теперь, несмотря на свою слепоту, ощупью починяет стенные часы, объясняет, устремивши бесцветные глаза в пространство, что есть такие горы, из которых течет горячая вода, что в этих самых местах лечат «ревматизму» и всякие колотья…
Полумрак и тишина между двух придельных алтарей, у закрытой на зиму арки в холодную церковь. В этом тихом и уютном углу церкви находится резное изображение Спасителя «в темнице», помещенное в особенном стеклянном шкафу. Закрытый до самой шеи глазетовой пеленой, со склоненной набок головой в терновом венце, с каплями крови на лице, Спаситель глядит из «темницы» скорбный и грустный. Лампада, которую затеплил старенький и лысенький сторож Абрам, еле разгоняет сгустившийся вокруг мрак. Несколько женских фигур выделяются в полумраке: они уже усердно молятся. Мать меня спрашивает, прикладывался ли я к «Спасителю в темнице», и я всегда захожу в этот темный угол церкви. Немножко со страхом подхожу я прикладываться, трепетной рукой отворяю стеклянное окошечко, откуда пахнет особенным церковным запахом сырости, деревянного масла, парчи, и целую холодные кончики ног Спасителя, потемневшие оттого, что их целовали тысячи уст.
Дедушка в алтаре смотрит в Устав — большую старую книгу, которая всегда лежит на окне и в листах которой попадаются то венчики для умерших, то клочки серой бумаги с записями и пометками: «за Михайлом Косоруким за крестины осталось, изба с краю», «по Домне-кузнечихе 40-й день на пестрой неделе в середу». Книга раскрыта в том месте, где наверху написано: «последование стыя м-цы». Я хорошо знаю, что это значит «стые м-цы» (св. Четыредесятницы), и мне всегда скучно от этого «м-цы». Дедушка просматривает Устав, водя зажженной свечкой по строкам и сковыривая ногтем воск, которым густо закапаны страницы Устава.
— Также припеваем и третий псалом «На реках Вавилонских», — говорит он вслух, перевертывая страницу, отходя от окна и начиная облачаться.
Заутреня мне нравится меньше, чем обедня. В заутреню в алтаре для меня мало хлопот, и мне скучно. В обедню разводится жаровня, и, пока она стоит и дымит на паперти, вокруг нее собираются мальчишки. Они заглядывают сверху, в самые горящие уголья, а то, присевши на корточки, одним глазом глядят в круглые боковые отверстия или дуют в них. Мальчишки слушаются меня, поглядывая на меня с благоговением. Когда жаровня разгорится, я победоносно несу ее, раскалившуюся в некоторых местах докрасна, через всю церковь в алтарь, высоко держа ее за самые концы ножек над головами, гремя всем ее старым железом, ведя за собою ватагу ребятишек и всем этим пугая старух, которые поспешно сторонятся. «Ох, этот попов малый! того и гляди — глаза выжжет», — ворчат они. После Херувимской в жаровню ставится медный чайник с водой для теплоты; потом нужно разрезать антидор, выносить теплоту; в обедню нужно еще считать «проскомидные» деньги, читать поминанья… В заутреню ничего этого нет, и приходится стоять смирно, и дедушка заставляет молиться. «Эка ты развалился», — говорит он, заметивши, что я засунул руки в карманы и прислонился к печке.
Я хлопочу около кадила. Слепивши два зажженных восковых огарочка, я кладу их на дно кадила вместе с ладаном, а над огнем нагромождаю маленькие угольки. Угольки начинают скоро краснеть, и тогда я, надувши щеки, изо всех сил раздуваю угольки, так что кружится голова и зеленеет в глазах. Дедушка мало обращает внимания на то, в каком положении кадило, и лишь не любит, когда я кладу очень много ладану. «Задушил ты совсем», — говорит он, щуря от дыму глаза и отмахивая его от лица рукою. Но о. диакон строг. Заметивши, что кадило мало дымит, он поднимает его высоко, до уровня рта, и, дунувши на него, громко говорит мне: «Э, братец, у тебя нет тут ничего!» Он даже, по-видимому, любит, если во время каждения в кадиле ярко вспыхивает огонь, который сверкает на золоте иконостаса, на окладах икон, на парче облачений, особенно когда ловким движением о. диакон описывает кадилом в воздухе круг, обращаясь, после каждения на народ, опять к иконам.
Для пения «На реках Вавилонских» достается обиход. Оба дьячка протяжно и старательно поют, один — махая рукой, а другой — пристукивая ногой. В особенно трудных и важных местах Петрович для чего-то защищает лицо левой ладонью, точно хочет отгородиться ото всех и остаться сам с собою. Им подтягивает белокурый Иван Антонов, который знает наизусть все ирмосы, а когда поет, запрокидывает голову, устремив глаза куда-то в высоту и как будто что-то там отыскивая. Совершая каждение в это время где-нибудь в отдаленной левой стороне храма, где ярко горят свечи на «кануне» и где становится много нищих, дедушка вдруг присоединяется к поющим, не стесняясь удаленностью от клироса и подпевая звучным, почти детским голосом: «Како воспоем песнь Господню на земли чуждей!..» А то на слова поющих «Дщи Вавилоня» отзовется громкой и резкой скороговоркой: «Окаянная!» Или, при пении: «блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень» — дедушка как бы в назидание себе и стоящим говорит твердо и решительно: «Вот так и со всяким грехом надобно расправляться». Молящиеся привыкли ко всему этому, не выражая нимало удивления, почтительно сторонясь и отвешивая поклоны ниже пояса в ответ на каждение.
С обедней на Прощеный день спешат. «Нужно дать время всем блинов наесться, накататься, а после вечерни и по домам — прощаться», — говорит Петрович, знающий все обычаи деревни. Поэтому о. диакон еще в средине заутрени начинает на жертвеннике все приготовлять. Он что-то передвигает, вытряхивает, оглушительно сдувает пыль, громко сметает с жертвенника большим белым крылом. Он очень глух и потому все делает громко: тяжело и громко двигает по каменному полу ногами в валенках, обшитых кожей, громко говорит, громко кашляет, громко считает деньги. К концу заутрени в церкви становится совсем светло. В восточное окно алтаря начинает ударять солнышко, и в лучах его плавает и колышется кадильный дым; длинный пологий луч чрез южную алтарную дверь ударяет на клирос, и Петрович то и дело притворяет дверь с изображением св. архидиакона Стефана. В церкви народу прибавляется: подъезжают из деревень.
Из задней, удаленной части храма доносится детский плач; там гремят ведрами и льют воду. «Крестины — там», — коротко докладывает Петрович, войдя во время первого часа в алтарь. После заутрени дедушка направляется туда, за ним — Петрович, неся крестильный ящик и тетрадь для записи. Около купели и окна, на котором разложено что-то белое, уже хлопочет высокая старуха Арина, которая с незапамятных времен «ходит» в повивальных бабках. У нее веселое лицо, потому что новорожденный — мальчик. «О имени Твоем, Господи Боже истины, — читает дедушка молитву, положивши руку на голову младенца, который копошится где-то там, в груде пеленок и одеяла, — и Единороднаго Твоего Сына, и Святаго Твоего Духа, возлагаю руку мою на раба Твоего… Как звать?» — громко спрашивает он. «Иваном, батюшка, Иваном, кормилец, Иваном», — подбегает и радостно подсказывает Арина. «Иоанна, — продолжает дедушка, — сподобившагося прибегнути ко святому имени Твоему…» Ребенок, закутанный сверх одеяла шубой держащей его крестной матери, слабо и глухо покрикивает. «Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедший в мир и вселивыйся в человецех, да разрушит твое мучительство и человеки измет, — Иже на древе сопротивныя силы победи, солнцу померкшу, и земли поколебавшейся, и гробом отверзающимся, и телесем святых восстающим… Изыди и отступи от создания сего, и да не возвратишися, ниже утаишися в нем… Но отъиди во свой тартар, даже до уготованного великого дне судного. Убойся Бога, седящаго на херувимех и презирающаго бездны. Его же трепещут ангели, архангели, престоли, господьства, начала, власти, силы, многоочитии херувими и шестокрилатии серафими, Его же трепещет небо и земля, море, и вся, яже в них…»
Дедушка увлекается и как будто грозит кому-то пальцами правой руки, которой он потрясает над требником. Крестная мать с озабоченным и напряженным лицом раскачивается взад и вперед, похлопывая рукой по ребенку и шубе. Крестный отец, высокий простоватый малый, твердо стоит на своем месте, изредка косясь на свою куму и новорожденного и как будто недоумевая: зачем же он тут стоит и что ему дальше делать? Петрович, пользуясь тем, что дедушка занят чтением молитв, спешит сделать запись. Удалившись к окну, он отбирает сведения от Арины и, постоянно макая перо в жидкие, водянистые чернила, нетвердой рукой выводит буквы и слова. Оттуда слышно: «А мать как звать?» — «Какую: родную аль крестную?» — «Родную, а то какую же?» — «Коли родную, так Матреной». — «А по батюшке?» —»Кого?..» — «Аминь! Господи, помилуй!» — спешно возглашает Петрович, не отрываясь от письма: одним ухом он прислушивается к тому, что происходит там, у дедушки. «Вва-а-а! вва-а-а! вва-а!» — отчаянно кричит младенец, которого дедушка быстро и умело погружает в холодную воду и потом кладет его, красного, мокрого и дрожащего, на холстину, разостланную на руках крестного отца. Тот неловко и испуганно, выставив вперед руки, держит младенца, не зная, что с ним делать, пока опытная и проворная Арина не препровождает младенца к крестной матери, в пеленки, одеяло и шубу. Петрович, скороговоркой читая низким басом: «Блажени, ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася греси», — звучно льет из ведра воду дедушке на руки. «Е-елицы во Христа крестистеся-а-а», — запевает дедушка дрожащим голосом и знаками приглашает кума с кумой следовать за собой, вокруг купели. Арина шепчет обоим на ухо, наставительно и выразительно жестикулируя и толкая их сзади. Те нерешительно идут, осторожно и неловко ступая по мокрому около купели полу. Арина, сложивши руки, с улыбкой смотрит на все это, довольная и счастливая тем, что все делается как нужно. После крещения дедушка, снимая облачение, говорит куму и куме:
— Теперь, миленькие, вынесите-ка воду и вылейте в ограде, к сторонке, на чистенькое местечко.
Арина берет новорожденного, и кум с кумой, взявши купель за ручки, несут ее, стараясь не расплескать воду и балансируя свободными руками.
За обедней, по запричастном стихе, всегда поют «Седе Адам прямо рая». Дедушка это очень любит, и на клиросе знают, что он это любит. Петрович заранее приготовляет для пения старые, пожелтевшие ноты. «Седе А-а-дам пря-амо рая», — высоким тенором выводит белокурый Иван Антонов, безошибочно уловивший тон, который всегда задает другой дьячок, Василий Алексеев, легким гудением. «И свою-у-у-у наготу… рыда-а-а-ая и пла-акаше», — вторит ему с чувством дьячок Василий Алексеев. «Ра-аю мой… ра-аю… прекра-а-а-асный мой раю!» — дружно и жалостно поют все. Дедушка плачет в алтаре при этих словах. «В землю пойду, от нея же взят бых», — грузно и внушительно отчеканивает басом Петрович.
— Да, — раздумчиво и качая головой, сквозь слезы приговаривает дедушка, — непременно все пойдем: «земля еси, и в землю отъидеши»…
В конце обедни дедушка произносит проповедь Путятина: «Аще отпущаеши человеком согрешения их, отпустит и вам Отец ваш Небесный». Народ двинулся к поставленному на амвон аналою: мальчишки влезли на самый амвон и облепили аналой, мужики стали тесным и внушительным полукругом, из дальних углов потянулись бабы с сокрушенными лицами. Дедушка выходит из алтаря, протирает очки беленьким, с красными каймами платочком, надевает очки, спустивши их низко, на самый кончик носа, а платочек кладет около себя, на аналое. Петр Михайлов приготовился слушать, собравши кожу на лбу и сделавши плаксивое лицо. Иван Алексеев опустил глаза в землю и еще больше поник головой. Но Кузьма Григорьев все свое внимание сосредоточил на мальчишках. Мальчишки, разместившиеся на ступеньках амвона и облепившие аналой, и во время проповеди продолжают свою возню: потихоньку щиплют друг друга за волосы и за уши, незаметно вставляют друг другу в уши кончики волос, выдернутых тут же у соседа, выхватывают друг у друга картузы и шапки, залезают в карманы… Кузьма Григорьев не выдерживает и, подкравшись, начинает щипать за волосы, за уши, раздавать щелчки и колотушки по всем белокурым, черным, рыжим головам. Мальчишки сначала захихикали, стали прятаться один за другого, потом притихли. Дедушка говорит звучно и выразительно, выговаривая больше на «о», некоторые слова не разбирает и потому книжку поднимает над аналоем, поворачивая ее к свету. В некоторых местах он поднимает голос, стучит ногтями пальцев по аналою, в чувствительных местах он всхлипывает, берет платочек, утирает, приподнявши очки, слезы и опять кладет платочек около себя на аналой. Он рассказывает про двух монахов, которые были в ссоре; один не хотел мириться, когда другой пришел за этим. Но вот этот другой, по совету старца, себя в душе осудил, а своего врага оправдал, и с этими мыслями пошел мириться.
— И не успел он, — говорит дедушка дрогнувшим голосом, обведя всех пристальным взглядом, — и не успел он постучать в дверь кельи, как тот отворил ее и упал на колена, навстречу брату: прости меня, милый брат мой!..
Дедушка совсем плачет, снимает очки, утирается и громко кашляет. Петр Михайлов кулаком смахивает набежавшую слезу, Иван Алексеев утирается полой шубы, бабы плачут и еле достают до глаз кончиками платков, которыми повязаны их головы, даже мальчишки присмирели. На клиросе разрозненными, неуверенными голосами допевают последнее «Буди имя Господне…» Дедушка уходит в алтарь, унося с собою книгу, платок, очки.
III
После обедни везде празднично, но как-то по-особенному: прощальным и унылым веет ото всего. Последний раз отслужили в ризах цветочками, а теперь будут все в черных, которые дедушка всегда надевает как-то боком, и сидят они на нем каким-то неуклюжим горбом. И в самих иконах, и в тоненьких свечках, которые кое-где будут слабо мерцать, будет особенная строгость и сухость. «Господи, помилуй» будут петь своеобразным напевом, а канона и ирмосов и совсем не узнаешь. «И наведе на них Господь воду морскую, сынове же Израилевы проидоша сушею посреде моря!» — возгласит Петрович, глядя в одну книгу. Василий Алексеев прочитает что-то по другой книге. «Направиши ноги наши на путь мирен!» — опять возгласит Петрович по своей книге, а Василий Алексеев прочитает по своей. И мягких просфор не дождешься целую неделю. А в среду и пятницу о. дьякон будет приносить из холодной церкви антидор в виде маленьких холодных, засохших кусочков. Для благовеста вовсе не нужно будет влезать на колокольню: будут дергать снизу за веревку и ударять редко и протяжно, и только на конце ударять три раза часто. На улице дома и окна в последний раз смотрят так празднично и весело. Не будет разряженного, праздничного народу, саней с расписными задками, наборной упряжи с ярко разукрашенными дугами. Будут мужики в рваных коротких шубах с огромными черпаками на плечах или ведрами на веревках в руках гонять лохматых лошадей и коров на водопой, возить дрова, а бабы — ткать холсты и на всю избу стучать «бердом» или, наскоро повязавши на голову старый платок и надевши в один рукав шубу, забегать к соседке за корытом или пряжей. В доме у нас завтра же непременно начнется стирка, наносят в комнату мерзлого холодного белья, и будет очень неуютно. А что будет вместо румяных, душистых блинов, густой сметаны, вкусного творога! Увы — будет в изобилии черный хлеб, картофель, огурцы, капуста, квас, темно-красная свекла, моченые черные сухари. Даже холодно делается и мурашки бегают по спине при виде холодного кваса, больших желтых соленых огурцов, к которым прилипли мокрые листья смородины. Бабушка, пожалуй, варит и горячее: но мне делается скучно от этой бурой горячей жидкости, в которой плавает гречневая крупа, а бабушка, кушая ее и обжигаясь, говорит: «Хоть душу немножко погреть». Моя мать, бабушка и все женщины нашего дома говорят, что Великий пост — очень хорошее время. Но я знаю, почему они так говорит. Они все усядутся в теплой, светлой и уютной комнате за работой: кто прясть, кто шить, кто чулки вязать, а веселое мартовское солнце будет ярко и радостно светить в окна, а с соломенной крыши над окнами будет весело журчать вода. Потом кто-нибудь взглянет на часы и скажет: «Однако уже первый час, пора и обедать». Я же в это время буду сидеть в пыльном, вонючем и неуютном классе, передо мной будет лежать латинская грамматика, по которой постом всегда проходят степени сравнения, которые я так не люблю. Вихрястый и ушастый Кропилин, вызванный учителем, будет или молчать, шевеля губами и что-то как будто рассматривая на потолке, или с натугой, тягуче выговаривать: «bonus… melior… optimus… malus… peior… pessimus…» Веснушный Мелиоранский будет переводить басни Эзопа: «In cornu tauri parva sedebat musca…» А учитель, держа пожелтевшими от курения пальцами красную ручку над клетками журнала, будет приготовляться обоим вывести по жирной двойке. Оба будут плакать и растирать глаза и лицо грязными руками.
Дома в последний раз едят блины. Блины пекут в кухне через сени, и я ношу их. Придя в кухню с пустой тарелкой, на которой лишь «для подстилки» остается холодный блин, я стою и смотрю, как Марья печет блины. Она какой-то жидкостью быстро-быстро намазывает горячую сковороду при помощи тряпки, навязанной на лучину, отчего от сковороды поднимается пар. Но вот Марья, держа сковороду особенным ухватом — чапельником, подносит ее к кадке с блинами и, зачерпнувши в ней большой деревянной ложкой-половником, льет белую, густую массу теста на сковороду; масса громко шипит, растекаясь по сковороде. Марья наклоняет сковороду во все стороны, чтобы тесто лучше растеклось по сковороде и блин был бы тоньше, а потом быстрым, привычным движением направляет сковороду в печку, на горячие уголья, позади которых ровным пламенем горят дрова. После этого Марья или стоит, опершись на ухват и глядя пристально во внутренность печки, или выхватывает оттуда испекшийся блин, живо отделяет его концом ножа от сковороды, и блин — румяный и дымящийся — красуется у меня на тарелке. Набравши блинов целую стопу, я быстро бегу с ними в «горницу» и с размаху ставлю их на стол.
— Ох, малый, — говорит бабушка, укоризненно качая головой и разбирая блины, — ты или голову себе расшибешь, или посуду переколотишь… Ну что ты летишь как бешеный!
Бабушка не спеша намазывает блины пучком из перьев, макая его в растопленное масло. Подавая блин дедушке, она говорит:
— На, отец, ты любишь поджаристый.
На последних днях масленицы появляется икра, которую купили в городе в берестяных круглых и высоких коробках[2]. Бабушка собственноручно раздает икру всем членам семьи, отколупывая ее ножом и постоянно заглядывая в глубину коробки: не слишком ли там убавляется?.. Получивши икру, дедушка не сразу ее ест, а почему-то качает головой.
— Ты что качаешь головой? — спрашивает его бабушка.
— Да так, — уныло отвечает он. — Святитель Тихон Задонский плакал, когда садился за свой скудный стол: у бедняков, мол, совсем нечего есть. А мы, вишь, икру едим…
— Что же, отец, и нам всем, стало быть, плакать? — не без иронии спрашивает бабушка, вполоборота поглядывая на дедушку. Тот некоторое время молчит, медленно пережев