Это цитата сообщения Карпенко_Андрей Оригинальное сообщение

Великий миссионер

[180x263]

Житие иеромонаха Серафима (Роуза). Начало.

1. Искание Бога.

Будущий отец Серафим, в миру Евгений (Юджин) Деннис Роуз, родился 13 августа 1934 г. в городке Сан-Диего в Южной Калифорнии. Его предки во втором поколении были выходцами из Европы, родители же с раннего детства жили в Америке. Евгений был младшим ребенком в семье и рос всеобщим любимцем, был ласковым и послушным. От отца Евгений научился скромности и смирению, от матери унаследовал деловитость и практичность, упорство в достижении цели и лаконичную манеру говорить; от обоих родителей он перенял честность и прямодушие, благодаря чему впоследствии умел распознать любое лицемерие.
Евгений рос серьезным, прилежным и не по годам умным, первым среди сверстников схватывал суть услышанного или увиденного. Однако, сдержанность и прилежание не мешали ему участвовать в детских играх; он занимался спортом, учился играть на фортепиано, интересовался зоологией, очень много читал.
С детства в Евгении жило сильное религиозное чувство, и протестантка-мать старалась укрепить его. Она водила детей в церкви разных протестантских направлений и в каждой пела в хоре. Евгений ходил на уроки Библии в пресвитерианской церкви и пре¬красно изучил Священное Писание, мог цитировать его по памяти, чему родители очень удивлялись. В восьмом классе он, по собственному желанию, при¬нял крещение и конфирмацию в методистской церк¬ви. Но к окончанию школы тяга к религии в нем ослабела.
Однажды мать сказала ему: "Ты столько времени проводишь за книжками — не иначе как важным че¬ловеком станешь". "Я не хочу быть важным, — отве¬тил Евгений. — Я хочу быть мудрым".
В 1952 г. он закончил среднюю школу в Сан-Диего первым учеником и получил несколько поощритель¬ных стипендий, но взял из них только одну, а от ос¬тальных отказался: "С меня и одной хватит".
Осенью того же года Евгений поступил в колледж южнокалифорнийского городка Помоны, который счи¬тался лучшим частным колледжем в Калифорнии и одним из главных центров гуманитарного образова¬ния в США. У студентов были развлечения и устрем¬ления обычных светских людей: добиться успеха, иметь машину, быть "признанным"; однако, Евгения все это совершенно не интересовало. Больше всего его волно¬вал вопрос: зачем он живет?
Евгений принялся тщательно изучать западных философов, посещал курсы лекций по философии. От протестантства он к тому времени уже полностью ото¬шел; представления родителей о Боге казались ему примитивными и невежественными, их застывшая бытовая религиозность представлялась ему скучной, он стремился к чему-то более высокому и духовному. Так он, подобно многим, стал бунтовать против хрис-тианства, которое ему навязали в детстве и которое не удовлетворяло его духовной жажды.
Сначала он увлекся Ницше. Таким образом, его философские искания начались с неприятия Бога, к Которому он бессознательно стремился. Изучая фи¬лософию, Евгений скоро убедился, что рациональное мышление очень ограничено. Он изучал творения философов-рационалистов, но они не удовлетворяли его:
"Западная философия неимоверно скучна", — напи¬сал он как-то в то время. На втором курсе он увлекся, с подачи знаменитого тогда профессора - проповедника "нового религиозного сознания" Аллана Уотса дзен-буд-дизмом, который казался ему более глубоким, чем протестантство. Евгения привлекла восточная фило¬софия, он стал изучать китайский язык и читать ки-тайские книги в подлинниках.
Евгений часто и подолгу молчал, очень любил море, любил гулять по ночам и смотреть на звезды. На пер-вом курсе колледжа Евгений познакомился с девуш¬кой Алисон, по натуре такой же тихой и глубоко оди-нокой, как он сам; с ней одной он мог говорить о том, что его волновало, о своих исканиях и надеждах. Хотя во многом они сильно отличались друг от друга, но сразу нашли взаимопонимание и часто беседовали о смысле жизни. Евгений жаловался Алисон, что везде чувствует себя чужим, никто его не понимает. Али-сон, будучи ревностной католичкой, пыталась обра¬тить его в христианство, но он только смеялся. Убеж¬денность и вера Алисон были пока недостижимы для него. Он стремился к духовному, хотел избавиться от внутренней пустоты, обрести подлинный смысл жиз¬ни. Но простая вера не давалась ему. С друзьями по колледжу он часто спорил о Боге и слыл в Помоне самым непримиримым атеистом. Иногда он даже на¬рочно принимался богохульствовать, и только Алисон понимала, что это был как бы его вызов Богу: он был готов предать себя гневу Божию, лишь бы убе-диться, что Бог существует.

В 1956 г. Евгений с отличием окончил Помону и поступил в Академию востоковедения в Сан-Франциско. Там он быстро сошел¬ся с интеллектуальной элитой и стал многое перенимать: ходил с приятелями в рестораны, иногда курил дорогие сигареты, сделал¬ся знатоком хороших вин, зачас¬тил в оперу, на выставки и в те¬атры. Сан-Франциско в то время превратился в крупнейший центр авангардизма. Мораль западного общества отвергалась, а от Восто¬ка брали лишь то, что нравилось, что предопределяло вседозволенность и разнообразные бесчинства. В этой культуре протеста отсут¬ствовали моральные принципы. Однако такая жизнь, заключаю¬щаяся в непрестанном вкушении "запретного плода" и в разных пороках, претила цельной и бла¬городной натуре Евгения. Чтобы заглушить в себе голос совести, он пристрастился к спиртному и вновь увлекся Ницше. Сознатель¬но презрев заповеди Божий, Ев¬гений стал испытывать адские муки. "Я побывал в аду. Я знаю, что это такое", — говорил он годы спустя, подводя итог своим "поискам" в противлении воле Божией.
Собственный прижизненный ад — греховная жизнь, бессмыс¬ленность существования, отчаяние — побудили Евгения искать спасения в религии.
В библиотеке Академии было много книг по рели¬гиозной философии, и Евгений принялся штудировать их. Решающее влияние на него оказали труды фран¬цузского философа-метафизика Рене Генона, благо¬даря которым Евгений научился искать и любить Ис¬тину, ставить ее превыше всего и не довольствоваться ничем другим. Генон критиковал современную цивилизацию и призывал вернуться к древним учениям, к исконным правоверным формам религии, к традици¬онным духовным принципам.
Евгений выучил древнекитайский и стал работать с китайской духовной литературой. Он также изучал индуизм, буддизм, иудаизм и другие религиозные на¬правления. Среди его знакомых оказалось и несколь¬ко православных, один из которых однажды позвал его на службу в православную церковь: "Раз уж ты интересуешься Востоком, то неплохо приглядеться и к восточному христианству".

2. Обращение в Православие

Евгений оказался в русском православном соборе по имя иконы Божией Матери "Всех скорбящих Радосте" в Сан-Франциско вечером в Великую Пятницу. Впоследствии Евгений так описал свою первую встре¬чу с Православием: "Пока я учился, мне хватало лишь уважения к древним традициям, сам же я предпочи¬тал быть вне их. И в православную церковь я загля¬нул только для того, чтобы познакомиться еще с од¬ним учением... Однако, стоило мне перешагнуть порог русской церкви в Сан-Франциско, как со мной про-изошло что-то неизведанное доселе ни в буддистских, ни в иных восточных храмах. Сердце подсказало: вот твой дом. Я наконец обрел, что искал. Объяснить себе я ничего не мог, службы я не понимал, также как и русского языка. С той поры я приохотился к право¬славным богослужениям, принялся понемногу изучать обычаи и язык...".
Впечатление от службы в русском соборе не сразу переменило мировоззрение Евгения, но заронило семя, которое со временем дало обильный плод.
Евгений продолжал изучать китайскую философию. Осенью 1957 г. он поступил в Калифорнийский уни¬верситет в Беркли, чтобы написать диплом и полу¬чить степень магистра востоковедения.
Скоро он сделал решительный вывод: "Христос — вот единственный выход, только в Нем спасение. Все прочее: радости секса, политические утопии, эконо¬мическая независимость — суть тупики, где нашли только конец и предаются тлену многие и многие".
В православных храмах, куда Евгений стал захо¬дить все чаще, его поражала соборность верующих и их светлая радость, особенно на фоне той всеобщей разобщенности людей, которую он видел в окружаю¬щем мире. Годы отчаяния, отчуждения и страданий подготовили Евгения к новой жизни. Позже он писал: "Когда наступает время обращения к вере, открове¬ние иного мира приходит на удивление просто: через духовную нужду и страдания- Чем сильнее страдание, чем больше трудностей на пути, чем отчаяннее поис¬ки Бога, тем скорее придет Он на помощь, откроет, Кто Он, и укажет путь".
Евгений стал перечитывать Достоевского и пора¬зился, открыв в нем такую глубину, которой он рань-ше не замечал. Он понял, что ошибался, когда хотел постичь все умом, потому что Истина — не абстракт¬ная идея, она личностна, она — Воплотившийся Христос, Которого надо познавать любящим сердцем. Он постепенно приходил к Православию, учился любить его. Алисон была очень рада тому, что ее друг обрел веру. Но Евгений еще не представлял себе своего буду¬щего. Обычная мирская жизнь: деньги, работа и т. п. — его не привлекала. Он пытался объяснить Алисой, по-чему он не женится на ней. Это было летом 1960 г. Тогда они виделись в последний раз, хотя потом дол¬гие годы переписывались. Евгений стремился к чему-то большему, чем обыденная жизнь, хотя бы это была и жизнь верующего православного мирянина.
Евгений уже преподавал на старших курсах и ока¬зался на пороге блестящей научной карьеры. Но он разочаровался в современном научном мире. Через год после окончания университета он написал: "Мо¬лодежи, пока еще не "перевоспитанной" академичес¬кой средой, все еще жаждущей истины, вместо нее преподается "история идеи" или "сравнительное изу¬чение". Всепроникающая относительность познания и скептицизм убивают почти у всех тягу к истине. Научный мир ...стал сегодня но большей мере источником растления. Слушать или читать слова неверя¬щих в истину людей — это и есть растление. Еще более разлагает подмена истины некоей образован¬ностью и эрудицией — они представляются самодос¬таточными, что является пародией на истину, кото¬рой они предназначены служить. Это не более чем фасад, за которым пустота. ...Растлевает, наконец. просто жизнь и работа в атмосфере ложного понима¬ния истины, где христианская Истина несовместима с основными научными понятиями, где даже те. кто все еще верит этой Истине, могут лишь изредка воз¬высить свой голос над хором скептиков, взращенных научным миром".
Желая упорядочение изложить свои взгляды. Ев¬гений задумал написать книгу "Царство человеческое и Царство Божие". Она виделась ему глубоким иссле¬дованием, требующем полной самоотдачи. Научная карьера представлялась теперь совершенно бессмыс¬ленной. В 1961 г. Евгений закончил дипломную рабо¬ту, получил степень магистра и написал родителям, что собирается оставить преподавательскую карьеру и "иметь не больше, чем нужно для жизни", чтобы всецело посвятить себя служению Господу. Мать Ев¬гения пришла в ужас от такой перспективы. Но Евге¬ний уже решился жить согласно своим убеждениям: он оставил преподавательский заработок и стал под¬рабатывать дворником, мойщиком посуды, мусорщи¬ком, нарочно выбирая труд потяжелее — лишь бы он не требовал умственного напряжения и не отвлекал от мыслей о задуманной книге.
Работа Евгения по "религиозной философии" так и не была завершена, Он брал глубоко: чтобы обосно¬вать критику западной цивилизации, он изучил взгляды святых, философов, историков, художников, ученых, людей, некогда живших и ныне живущих, а также литературных персонажей. Из 14 задуманных глав лишь одна, о нигилизме, полностью завершена и на¬печатана. Многое сохранилось только в рукописных черновиках. Некоторые наброски и фрагменты впос¬ледствии были включены в его книгу "Православие и религия будущего".
За прошедшие со времени начала работы над кни¬гой десятилетия исполнилось многое из того, что Ев-гений предрекал. Так например, он предсказал на¬ступивший теперь "век магии", век появления "новой духовности" и утверждения псевдорелигии антихриста, со всяческими "чудесами и знамениями": "Наряду с ду¬ховным голодом людей влечет беспредельное любо¬пытство — отсюда и тяга к разгадке вселенских тайн, к магии, к суррогату духовного, удовлетворяющему убогие умственные и духовные запросы человека... А что еще нужно для "счастья ", если все мирские блага под рукой? ...мир сей уникален лишь по степени сво¬ей одурманенности сатаной и близости к воцарению антихриста. Последние христиане могут лишь засви¬детельствовать Истину перед миром, в том числе и своим мученичеством, которого мир сей от них не¬пременно потребует. И уповать они будут на Царство "не от мира сего", на то Царство, о славе которого люди обмирщенные не могут даже помыслить — Цар¬ство. которому не будет конца".
Но видя вокруг множество "теплохладных" хрис¬тиан, которые ищут в христианстве лишь "душевной приятности", чтобы утешиться в мире сем. совершают добрые, по мирским меркам, дела, наслаждаются сво¬им благочестием и уверены в обильном за то воздая¬нии после смерти, Евгений исполнялся горечи; такие "христиане" вызывали у него чувство презрения и даже ненависти. Это беспокоило его совесть: ведь чтобы любить Бога, надо любить и ближнего. Евгений про¬сил у Бога смирения и любви к ближним, в борьбе с самим собой смирил свою гордыню и бунтарский дух. Он понял, что призывая других к покаянию и смире¬нию, нужно начать с себя.
В 1961 г. у Евгения серьезно заболел кишечник. Ему стало известно, что болезнь его считается неиз¬лечимой. В душе зародился ропот: значит, ему сужде¬но умереть, а он так ничем и не смог послужить Богу и оправдать свое земное существование. Как-то в один из дней, когда Евгений тяжко страдал, он увидел в художественном магазине на витрине фотографию старинной иконы Богоматери "Троеручица". В отчая¬нии Евгений взмолился: "Вразуми, наполни смыслом мою жизнь! Помоги раскрыть дарованные таланты! Дай войти в Церковь Сына Твоего, пребыть в Его спаси¬тельной ограде, в самом сердце Церкви! Даруй послу-жить Сыну Твоему!"
Молитвами Богородицы, Евгений получил исцеле¬ние, а вскоре познакомился с молодым русским по имени Глеб Подмошенский, одного с ним возраста, также молившимся об указании жизненного пути. Характеры у молодых людей были очень разными, но они оба были движимы большими идеями, и поэтому быстро подружились. Глеб происходил из русской се¬мьи, но мать не воспитала его в вере, и он тоже пере¬жил кризис отчаяния. Господь привел его к Церкви, и ко времени знакомства с Евгением он уже закончил Свято-Троицкую Духовную Семинарию и искал при-менения полученным знаниям. Он стремился к мона¬шеству, но его мать в то время противилась этому. Поэтому Глеб решил посвятить жизнь делу православ¬ного просвещения.
Евгений сразу же поразил Глеба своими познания¬ми и внутренней глубиной, отреченностью от мира сего и глубоким интересом к Православию, необычными для простого американца. С помощью Глеба и его рус¬ских друзей Евгений окончательно воцерковился. 15 февраля 1962 г. — в день памяти св. Евгения Александрийского, он был принят в Православную Церковь через таинство миропомазания. После пер¬вого причастия он целую неделю ощущал необыкно¬венную сладость во рту, так что не хотелось даже есть; так Господь явил ему Свое милосердие.
В 1962 г. в Сан-Франциско приехал святитель Архи¬епископ Иоанн (Максимович) С его приездом возобновилось строи¬тельство нового собора, учреждались новые братства, церковная жизнь забила ключом. Евгений много време¬ни проводил в храме, посещая все утренние и вечерние службы, сосредоточенно стоял у западной стены собора и истово молился. Вскоре Владыка Иоанн заметил его и предложил ему читать на клиросе. Евгении быстро осво¬ил церковнославянский язык и стал прекрасно читать.
Благодаря Владыке Иоанну, который был живым хранителем святоотеческого учения, Евгений глубоко воспринял душой Предание и традиции Православной Церкви. Он также стал свидетелем гонений, воздвигнутых против Владыки Иоанна в 1963 г.
Архиепископ Иоанн учредил в Сан-Франциско богословские курсы, где Евгений отучился три года, кончив их с отличием. Сразу после этого курсы закрылись и ко многим закралась мысль - не ради ли одного человека создавал их обладавший пророческим даром св. Иоанн. В 1963 г. Владыка Иоанн бла¬гословил его писать небольшие статьи на английском к местный православный бюллетень "Православный благовестник". Так начались авторские публикации Евгения. Это были короткие статьи-проповеди на раз¬ные темы: о церковных праздниках, о житиях святых, об основах духовной жизни. Эта работа помогла Евге¬нию разобраться в самых разных вопросах Православия и быстрее развиться духовно.
Родители Евгения были недовольны новым направ¬лением жизни сына: он казался им "религиозным фанатиком", разбившим их надежды видеть его пре¬успевающим мирским человеком. Но Евгений уже по-думывал о монашестве. Его другу Глебу пришла идея организовать братство в честь преп. Германа Аляскинского (+1836), просветителя Америки, открыть православную книжную лавку и заняться миссионер¬ской деятельностью через печатное слово. Евгению понравилась эта идея. 28 августа/10 сентября 1963 г. Архиепископ Иоанн благословил братство, совершив молебен перед иконой преп. Германа (тогда еще офи¬циально не причисленного к лику святых), написанной Глебом в 1962 г.
В марте 1964 г. Евгений с Глебом открыли недале¬ко от собора лавку "Православные книги и иконы", которая стала настоящим центром православного просвещения. Хо¬зяева с любовью встречали приходящих, всегда были готовы ответить на их вопросы, посоветовать нужную литературу. Местные архиереи и священники посыла¬ли в лавку интересующихся Православием, заходили и люди прямо "с улицы". Через Братство преп. Герма¬на множество американцев обратились в Правосла¬вие. В основном, в лавке работал Евгений, который проводил там целые дни и иногда даже оставался но¬чевать, вкладывая всю душу в новое дело. Посетите¬лям лавки он очень нравился. Вскоре Евгений начал вести летопись Братства.
В феврале 1965 г. у Братства появился свой жур¬нал — "Православное Слово", в котором Евгений и Глеб стали публиковать переводы православных книг на английский язык и обличать богоотступничество современного мира. Название журналу дал святитель Иоанн. Первые номера выпускались на миленьком печатном станке с ручным набором. Целый день ухо¬дил на то, чтобы набрать всего одну страницу текста. Евгений нередко засиживался заполночь и засыпал прямо у станка. Потом перешли на электрический станок, купленный на скопленные деньги, но и на нем приходилось набирать вручную, Зато журналы полу¬чались точно такими, как издания давно минувших лет, и это оставляло у читателя неповторимое впечат¬ление. Архиепископ Иоанн нарочно не проверял их журнал, желая научить их ответственности за то, что они печатают, прислушиваться к своей совести, а не к чьему-то "авторитетному" мнению.
Многие люди не понимали такого начинания и сме¬ялись над Евгением и Глебом, говоря, что они "пойдут по миру" со своей миссионерской деятельностью. Но Евгений говорил: "Скорее умру, но не отступлюсь!" После кончины св. Иоанна в 1966 г.. Евгению и Глебу было поручено собирать сведения о многочисленных чудесах, совершавшихся по молитвенному ходатайству святителя. Впоследствии эти записи составили "Лето¬пись почитания Блаженного Иоанна".
Между тем, Евгений и Глеб все чаще задумыва¬лись о том, чтобы оставить город и стать пустынножи¬телями. Летом 1967 г. братья смогли купить подходя¬щий для этих целей участок земли на лесном холме, среди нетронутой природы, в нескольких милях от небольшого городка Платина в Северной Калифор¬нии. Сначала бывали там наездами, а в 1969 г., на праздник Успения Пресвятой Богородицы, перебра¬лись окончательно.

3. Монашество

В своей пустыньке братия, продолжая издавать "Православное слово" и другие издания, вели суро-вую монашескую жизнь, лишенную всякого комфор¬та. В первое время им было особенно трудно: удалось построить всего две деревянные каморки: в одной они спали, ели и молились, а в другой держали печатное оборудование. Зимой было очень холодно, т, к. ника¬кого отопления не было, так же как и канализации, исвета. Печатный станок работал от небольшого движ-ка, а в быту братия обходились свечами и керосино¬вой лампой. Зато все эти трудности и лишения помо-гали держаться строгой духовной жизни и укрепляли их в уповании на Бога, а не на свои силы.
Тон каждому дню задавали богослужения, на кото¬рые собирались трижды. Братия совершали ежеднев¬но суточный круг — полуношницу, утреню, часы, ве-черню и повечерие.
Самым тяжелым испытанием было издание журна¬ла — в лесу, в первобытных условиях; работа с печат¬ным станком требовала массы терпения и осторожно¬сти. Господь иногда посылал видимые знамения для укрепления братии. Например, случалось, что после молитвы сломавшийся было печатный станок начинал работать сам собой. Другой раз Евгений, поднимаясь на гору, упал и покатился по склону в кусты, ударив¬шись о камень, — но не только ничего не сломал, но даже не ушибся. Братия понимали, что искушения и трудности необходимы для спасения. Евгений писал: "Чтобы труд на ниве Православия дал плоды, нужно избирать узкую, почти непроходимую тропу, с молит¬вой, слезами и потом прокладывать себе путь. Когда слишком много свободы, денег, выбора и замыслов — все легко пустить по ветру. Так нам ли не благода¬рить Господа за все тяготы и испытания — лишь в этом наша надежда!"
В первые годы отшельническую жизнь братии в молитве и трудах почти никто не нарушал. Изредка заезжали их знакомые, знавшие о ските, в том числе Архиепископ Антоний (Медведев) и его викарий Епис¬коп Нектарий (Концевич). Живя в пустыне, братия чувствовали духовное родство с русскими подвижни¬ками XVIII—XX веков, продолжая их традиции, восхо-дившие к преп. Паисию Величковскому, возродивше¬му на Руси истинный дух православного монашества. Еще до ухода в пустынь братия избрали житие и уче¬ние преп. Паисия своим духовным руководством. Сама идея скита с двумя-тремя братиями подсказана была опытом преподобного, который называл подобное жительство "царским путем". Братия, по совету преп. Паисия, ввели в скиту правило взаимного послуша¬ния: вместо послушания духоносному старцу, они под¬чинялись друг другу, внимая при этом учению свв. Отцов и отсекая свою волю и мнение перед братом. Это помогало бороться со своеволием и сохранять еди¬нение душ. Еще до переезда в Платину братия приоб-щились к древнему монашескому принципу — откро¬вению помыслов: при отсутствии духовного отца они поверяли друг другу смущающие их помыслы.
Скит стоял посреди девственного леса, это был край непуганных зверей, и братия быстро подружились с обитателями леса — оленями, белками — которые их совсем не боялись. Вскоре после переезда в скит Евге¬ний занялся огородом, и этого занятия не оставлял до самой смерти.
В издаваемом журнале братия отстаивали чистоту Православия, защищали его от отступников, в осо-бенности из среды иерархов "официального правосла¬вия". В одном из писем Евгений отмечал: "Те, кто тонко чувствует Православие (живя благодатной жизнью, приобщившись его сокровищ: житий святых, святоотеческого учения и т. д.), воюют с врагом — ересью, которая еще точно не обозначена и не выявлена. Проклюнулись лишь ее некоторые стороны: хилиазм, об-щественное евангелие, обновленчество, экуменизм. Их можно распознавать, им можно противостоять, но в целом битва ведется "вслепую", и те, кто взращен не на житиях святых, а на новомодных журналах, ...кому Православие не вошло в плоть и кровь, не понимают толком, из-за чего разгорелся сыр-бор, почему столько шума из-за "пустяков", которые ни одним Собором не признаны ересью".
Видя вероотступничество иерархов разных церк¬вей, в первую очередь Московской патриархии, Кон-стантинополя и новостильной Греческой церкви, Ев¬гений неоднократно писал о том, что необходимо привлечь как можно больше людей в лоно Русской Зарубежной Церкви — последнего оплота Истинного Православия. Нашлись и молодые соратники, среди которых был о. Пантелеймон, американский грек, иеро¬монах, ровесник братии. Не без влияния переписки с Евгением, о. Пантелеймон примкнул к РПЦЗ, где наде¬ялся найти истинное исповедание веры и возможность осуществить свои замыслы по созданию монастыря. Первоиерарх РПЦЗ Митрополит Филарет поддержал его устремления, и к 1970 г. монастырь о. Пантелей¬мона в Бостоне был уже известным духовным цент¬ром, где печатались святоотеческие труды и тексты церковных служб на английском языке.
В 1970 г. братия приняли участие в прославлении их небесного покровителя — преп. Германа Аляскин¬ского. Они составили две службы святому — на церковно-славянском и на английском языках — и при¬везли несколько коробок с текстом службы, чтобы раздать верующим во время церемонии прославления, которая проходила в соборе в Сан-Франциско. Наро¬ду прибыло очень много. Чин прославления возглавил Митрополит Филарет. Во время этого Богослужения Евгений и Глеб окончательно решили стать монаха-ми. Владыка Филарет от имени Архиерейского Сино¬да РПЦЗ вручил Братству благодарственную грамоту (ведь братия своими публикациями о преп. Германе в "Православном слове" очень много сделали для его скорейшего прославления), в которой дальнейший путь Братства очерчивался как сопряжение отшельничества в скиту с миссионерской деятельностью.
Глеб обратился к правящему архиерею Архиепис¬копу Антонию с просьбой постричь их в монахи. При этом братия не хотели превращения своей пустыни в обычный епархиальный монастырь, во всем зависи¬мый от архиерея, поэтому отказались от предложения Владыки Антония сразу сделать их иеромонахами; они хотели сохранить независимость скита, по примеру Бостонского монастыря о. Пантелеимона.
14/27 октября 1970 г. братия были пострижены в монахи: Евгений — с именем Серафим в честь преп. Серафима Саровского, а Глеб — с именем Герман в честь преп. Германа Аляскинского. Сначала Архиепис¬коп Антоний настаивал на их скорейшем рукоположении, но под влиянием Епископа Нектария изменил свое намерение. Руководителем монашеской жизни для братии стали Епископ Нектарий, ученик последнего оптинского старца преп. Нектария, и близкий друг Владыки Иоанна (Максимовича) архимандрит Спиридон (Ефимов), который стал регулярно приез¬жать в скит, служить в нем Литургию и причащать братию.
Отец Серафим радовался каждо¬му дню, проведенному в скиту. Его сердце переполнялось благодарностью к Богу, он даже благословлял и цело¬вал деревья. "Мы здесь в Раю!" — говорил он. Проходя стезю внутрен¬него делания, он не тратил время на пустые разговоры и редко выражал собственное мнение по какому-либо вопросу. В обращении был чрезвычай¬но прост, отметал от себя всякую су¬ету и старался удерживать мысль в памяти Божией. Кроме совершения всех положенных уставных служб, о. Серафим ежедневно читал святых Отцов, старался исполнять их заветы и следовать их боговдохновенной муд¬рости. Без устали он трудился в стя¬жании добродетелей, смиряясь в по¬стоянном борении с внутренним ветхим человеком, пребывая в молит-ве и духовном бдении. Отец Серафим любил говорить об Истине, и всегда не как об отвлеченной идее или прин¬ципе, а как о чем-то живом, и глубоко скорбел о том, что мир отвращается от Истины. Часто о. Герман заставал о. Серафима в глубоком размышле¬нии и созерцании.
Весть о существовании скита в Платине постепенно распространя-лась. Стали приезжать паломники. Братия никого не звали к себе, но и никого не отгоняли. Приезжавшие изумлялись: неужто в современной Америке сыскалось такое место — без¬молвный лес, среди него несколько хижин и два монаха в черных рясах... Однако, даже не все самые благоже¬лательные друзья понимали устрем¬ления братии. Некоторые советовали им завести в скиту телефон и удив¬лялись, когда слышали в ответ: "Толь¬ко через наши трупы!" Братия не по¬мышляли о настоящем "солидном" монастыре, и всякая монастырская постройка, даже и церковь, оставалась незавершен¬ной. "Бытует мнение, — писал о. Серафим, — что в храме должно быть тепло, ибо разве можно ощутить радость Богослужения и причастия, когда мерзнут ноги. Люди упрекают нас: дескать, нельзя со стылыми нога¬ми возжечь сердце. Но суждение это неверно в корне. Святые Отцы веками жили в самых неблагоприятных условиях. ...Это помогает трезвению в духовной жиз-ни, помогает оценить то, что имеешь, а не принимать все блага как нечто само собой разумеющееся".
Хотя современное представление о монастыре не¬редко связано с ожиданием духовной радости, уми-ротворения и покоя, православное учение предпола¬гает совсем другое: паломничество по святым местам — это подвиг очистительного покаяния, добровольные тяготы. Приезжавшим жить в Платину приходилось от-казываться от привычной, в холе и неге американс¬кой жизни. Со случайными посетителями приходилось нелегко. Однажды о. Серафим показывал монастырь приехавшей даме, которая воскликнула: "Как, долж¬но быть, скучно вы живете! Ни телевизора, ни радио, даже телефона нет! И как вы терпите?" — "А нам некогда скучать — дел по горло". Когда подобные по-сетители уезжали, о. Серафим облегченно вздыхал, осенял себя крестным знамением и спешил в келью — писать очередную статью.
За годы усердной, вдумчивой работы над книгами о. Серафим приобрел обширные познания. Каждое свое сочинение он сопровождал большими цитатами из святоотеческих источников, как древних, так и современ¬ных. Отец Серафим замечал, что в современном Пра¬вославии часто стараются переиначить веру, чтобы она соответствовала мышлению современных людей; он же, напротив, переиначивал свое миропонимание, чтобы соответствовать мышлению святых Отцов и во всей полноте вобрать 2000-летний опыт христианства. В разговоре с новообращенным в скиту о. Серафим ука¬зывал, что для приобщения к святоотеческой мысли главное — это преемственность, которая вырабатыва¬ется духовной дисциплиной, основанной на мудрости святых Отцов. Внешне эта преемственность — приоб¬щение к Божественной мудрости — происходит через наше участие в ежедневных богослужениях, через чте¬ние духовной литературы; а без этого каждодневного подпитывания себя "неотмирностью" мы не можем противостоять влиянию мира, и мирское задавит и поглотит совсем нашу душу. Духовная жизнь подразумевает не "витание в облаках", а применение зако¬нов духовности в сложившихся условиях, а для этого надо внимательно читать святых Отцов и пересматри¬вать свои взгляды, согласовывая их со святоотеческой мудростью. Читать нужно понемногу, "впитывая" каж-дое слово и размышляя, как это можно применить в своей жизни, ибо святоотеческое учение — вне време-ни. "Православие не меняется изо дня в день, из века в век, — писал о. Серафим. — ...Все святые говорят с нами на одном и том же языке — языке духовной жиз¬ни, который должны научиться понимать и мы, ...Под¬линное, неизменное христианское учение передается нам устно и письменно, не прерываясь... Во всякое время в Церкви были святые Отцы, во всякое время передавалось будто бы утерянное святоотеческое уче¬ние. Даже сегодня, когда многие православные отвер¬нулись, остались его истинные хранители, и они пере¬дают учение тем, кто жаждет его. Как важно нам, последним христианам, получить вдохновляющий при¬мер и руководство снятых Отцов недавней поры или наших дней, тех, кто жил в таких же условиях, что и мы, и тем не менее сберег в целости и сохранности первоначальное нестареющее учение".
Отец Серафим прозревал время. Он видел суть нигилистической философии и ее демоническую при-роду. Он понимал, что все, в том числе и он сам, зара¬жены ею, и что излечиться от этого можно, лишь осоз¬нав наличие недуга в себе самом. Он не надеялся на свой ум и со смирением обращался ко святым Отцам:
"Отцы будут направлять нас, научат, как смиряться, не полагаться на собственное обмирщенное мнение. ...уповать на Божиих угодников, а не на мир сей. В них найдем мы истинных отцов, столь редких сегод-ня..."
Он имел любовь ко святым Отцам, а ведь любяще¬му сыну и в голову не придет "быть мудрее мудре¬цов". Именно этот принцип мешает многим людям всей душой воспринять Православие: рационализм запад¬ного мышления побуждает все "взвесить" и "разло-жить по полочкам". Такой холодный, умозрительный подход к Православию всегда отвращал о. Серафима, ему была по душе непосредственная, как у детей, вера в святоотеческую мудрость: "Можно найти много необъяснимого и "нелогичного" в трудах святых От-цов, потому-то и нельзя подходить к ним с обычными рациональными мерками. Нужно подняться выше, aдля этого требуется умягчить сердце, сделать его бо¬лее чутким".
Отец Серафим понимал, насколько важно уметь правильно применять на практике учение святых От¬цов, сообразуясь с условиями жизни каждого челове¬ка. А именно здесь часто спотыкаются и умствующие богословы, и неопытные новообращенные. "Нам надо подходить к святым Отцам со смиренным желанием начать духовную жизнь с низшей ступени, — писал о. Серафим, — и не помышлять о стяжании состоя¬ний, присущих высокой духовности, до которой не¬имоверно далеко... Надо помнить, что главная цель в чтении святоотеческих трудов не в том, чтобы "по¬лучить духовную радость и наслаждение" или укре¬питься в сознании собственной праведности, стяжать высшую мудрость или особое "созерцательное" состо¬яние, а в том лишь, чтобы сделать первый шаг на пути добродетели".
Отец Серафим подчеркивал" что "страдание — дей¬ствительность нашего бытия, первая ступенька под-линной духовной жизни". Он научился переносить страдания с благодарностью Господу, и это приносило обильные плоды, способствовало очищению сердца. Без болезнования сердца невозможно ничего истинного достичь на духовном пути.
В работах о. Серафима по популяризации святоотеческого учения прослеживается очень редкая в со¬временных книгах черта — предельная честность и перед святыми Отцами, и перед читателем, и перед самим собой. "Подлинное учение святых Отцов, — писал он, — содержит истины, от которых зависит наша духовная жизнь или смерть. Суть проста, ее можно выразить несколькими словами: Братия и сест¬ры, вот — Истина. Давайте же с благодарностью по-страдаем ради нее".
К современным богословам, вроде о. Сергия Булга¬кова или о, Александра Шмемана, пытавшимся искать "новые пути православного богословия" и заменить старое, "отжившее" понимание Православия, о. Сера¬фим относился непримиримо. В "Православном сло¬ве" он писал: "Православие сегодня — и священство, и богословы, и верующие — обмирщилось. Молодежь живет в удобных уютных домах и ищет такую рели¬гию. которая бы соответствовала их самодостаточной жизни.., профессора и лекторы пребывают в "науч¬ном" мире, где, увы, ничто не принимается всерьез, ничто не является вопросом жизни и смерти... Метко назвали "богословов" новой школы... "богословами с сигаретой". Слово их мертво, ибо сами они — от мира сего и взывают к миру в обстановке обмирщенности. И порождают лишь пустые, выспренние речи, а от¬нюдь не идею православного подвига".
Отец Серафим прекрасно видел окончательное рас¬хождение современного богословия со святоотеческим Православием. Он сам стремился следовать принци¬пу: жить духовной жизнью, а не рассуждать о ней. Почти в каждом номере "Православного слова" отцы Серафим и Герман помещали житие того или иного подвижника Православия, чтобы через любовь к под¬вижникам привести людей к самому подвижничеству. В 1973 г. отцы принялись публиковать жития пустын¬ников Северной России (приложив немало трудов, т. к. источников почти не было), которые впоследствии были опубликованы отдельной книгой под названием "Се¬верная Фиваида". Отец Серафим подчеркивал, что миропонимание пустынников следует воспринять всем, кто следует за Христом, и в монашестве, и в миру: "Глас Северной Фиваиды зовет нас если не уйти в пустыню..., то хотя бы сохранить "благоухание" пус¬тыни в сердце своем, сердцем и умом пребывая с Божиими угодниками..., молитвенно беседуя с ними; сторониться увлечений и страстей мира сего, даже если они возобладают в религиозных учреждениях или вов¬лекут кого-либо из иерархов; помнить первым делом, что принадлежишь горнему граду Иерусалиму... Вкусивший однажды... трезвения в беспрестанной борьбе никогда уже не удовольствуется ничем мирским..." Именно это и хотел донести до людей в своих книгах и журнале о. Серафим и этим помочь многим христи¬анам правильно сориентироваться в жизни.