В бескрайней сибирской тайге зима — это не просто время года, а настоящее испытание для всего живого. Многие знают о существовании медведей-шатунов. Эти звери, по самым разным причинам не залёгшие в спасительную спячку, обречены скитаться по заснеженным дебрям в вечном голоде. В отличие от своих сородичей, мирно сопящих в уютных берлогах, шатуны полностью утрачивают первобытный страх перед человеком. Их голодное отчаяние не знает границ, и потому встреча с таким бродягой смертельно опасна.
В суровых краях Сибири и Дальнего Востока, где шатуны — не такая уж и редкость, эти отщепенцы не просто бродят в поисках падали. Они с легкостью разоряют охотничьи зимовья, вырывая двери и разбирая крыши, словно это игрушечные домики. Случаев нападения на деревни, домашний скот и на самих охотников в таежной глуши случалось немало. Но история, о которой пойдет речь, особенная. Это рассказ не просто о шатуне, а о звере, переступившем даже звериные законы, — о медведе-каннибале.
Мало кто знает, но среди медвежьего племени каннибализм существует. Чаще всего жертвами огромных самцов становятся маленькие медвежата или неопытный молодняк, только-только начавший самостоятельную жизнь. Обычно такое происходит ранней весной, когда косолапые выбираются из берлог злые и истощенные. Но вот о нападениях на взрослых, полных сил особей, почти ничего не известно. И именно такой загадочный и леденящий душу случай произошел в начале семидесятых годов.
Зима в том году выдалась морозной и многоснежной. Охотник-промысловик, назовём его Николаем, в середине января возвращался с дальнего промысла в родной поселок. День клонился к закату, окрашивая вершины вековых кедров в розовато-золотистые тона. Рядом, высунув розовые языки, бежали его верные лайки. Усталый, но довольный, Николай предвкушал тепло домашнего очага, как вдруг его собаки резко насторожились. Уши торчком, шерсть на загривках дыбом — лайки залились тревожным лаем, глядя в сторону замершей реки.
Охотники, чья жизнь неразрывно связана с лесом, прекрасно понимают язык своих псов. Голос лаек меняется в зависимости от зверя. Мелкую дичь, вроде белки, и крупного зверя собака облаивает совершенно по-разному. В этом лае не было азарта или звонкого задора. В нем слышалась глухая, утробная злоба и... страх. Опытный Николай сразу определил — зверь крупный и очень опасный. Собаки, не дожидаясь команды, рванули вперёд и скрылись в прибрежном кустарнике, их отдалённый лай доносился уже с речного льда.
Николай, сжимая в руках карабин, осторожно двинулся следом. Когда он подошёл к высокому, почти отвесному берегу реки, его глазам предстало жуткое зрелище. Внизу, на синеватом льду, лежала разорванная, наполовину съеденная туша медведя. Алое пятно крови чётко выделялось на белоснежном покрывале. Охотник внимательно огляделся, и внутренний голос, выработанный годами скитаний по тайге, приказал ему остановиться. Что-то было не так. Тишина стояла гнетущая, зловещая. Николай решил не рисковать и не спускаться к туше с этого крутого склона. Как оказалось позже, это решение было единственно верным и сохранило ему жизнь: всего в нескольких десятках метров от туши, в снежной яме под самым обрывом, затаился громадный медведь-шатун. Он стерег свою добычу, не обращая на лай собак ни малейшего внимания. Его маленькие, налитые кровью глазки настороженно следили за каждым движением человека наверху.
Николай резко отозвал собак и, пристегнув их на поводок, чуть ли не бегом бросился прочь от этого гиблого места. Быстро темнело, и ему нужно было как можно скорее добраться до поселка. Уже глубокой ночью, ввалившись в дом старшего по посёлку, он сообщил о своей страшной находке.
Дело в том, что в те годы после большого пожара выгорела значительная часть тайги, и на этом горельнике вовсю кипела работа. Бригады леспромхоза убирали поваленный, обугленный лес. И рабочие уже несколько раз замечали на снегу следы невиданного по размеру медведя. Он бродил в опасной близости от делян, где визжали пилы и падали деревья. Для января такое поведение было немыслимым — это мог быть только шатун, а такой зверь представлял смертельную опасность для всех лесорубов. Местное население и работники лесоучастка были встревожены не на шутку. И когда пришло сообщение от Николая о найденной на реке туше, сомнений не осталось — в округе объявился не просто медведь, а людоед, которому ничего не стоит попробовать и человеческой плоти.
На рассвете морозного январского утра, когда колючий воздух обжигал лёгкие, а термометр показывал далеко за минус сорок, группа охотников уже была на реке. Возглавлял её старый опытный медвежатник — кряжистый, немногословный мужик с выцветшими на морозе глазами, повидавший на своем веку не одну сотню схваток с таёжными исполинами. Однако на месте, указанном Николаем, туши не оказалось. Она исчезла. Прошло уже несколько суток, но снегопада не было, и все следы на зимней реке читались, словно страницы раскрытой книги.
По следу охотники сразу восстановили картину произошедшего. Сверху, из глубины горельника, к реке шли два медведя. Один брёл впереди, второй, гораздо крупнее, двигался немного позади, словно тень, неотступно следуя за первым. Судя по отпечаткам лап, впереди шла молодая медведица. На самой реке и разыгралась драма. Задний медведь напал на идущего впереди. На заснеженном льду охотники увидели обширную утоптанную площадку, где происходила безмолвная борьба. Снег был перепахан, усеян клочьями бурой шерсти и алыми пятнами. Победитель, подчиняясь какому-то извращённому инстинкту, стаскал куски своей жертвы под крутой берег, устроив там временную лёжку, на которую и наткнулся Николай. Но надолго он там не задержался.
От той лёжки вглубь тайги уходила отчётливая, набитая медвежьими лапами тропа. Охотники, взяв оружие на изготовку, осторожно двинулись по ней и выяснили, что зверь-каннибал перетаскал большую часть туши в уцелевший от пожара лесной остров — небольшой массив нетронутого огнём леса. Там, в самой чаще, он раскопал огромный муравейник, устроил себе просторную лёжку и жил несколько дней, пируя среди вековых елей. На том месте остались лишь жалкие остатки: куски шкуры, обглоданные до блеска крупные кости. Но незадолго до прихода людей медведь покинул это временное пристанище.
Группа двинулась дальше, читая след, как захватывающий, но страшный роман. Примерно через километр охотники наткнулись на более свежие отпечатки. Здесь шатун начал хитрить. Он сделал две небольшие петли, метров по четыреста каждая, запутывая преследователей, а затем неожиданно огромным прыжком перемахнул через высокий снежный барьер, заваленный буреломом. Опытный проводник сразу мрачно усмехнулся в заиндевевшую бороду: «Всё, мужики, лежку себе ищет. Тут где-то рядом схоронился. Петли и скидка — верный знак. Теперь глядеть в оба». Пройдя еще немного, цепочка следов уперлась в обширный завал горельника, где обугленные стволы нагромождались друг на друга в хаотичном беспорядке. Охотники тщательно обследовали завал по кругу, но выходного следа не было. Зверь залёг где-то здесь, в этом лабиринте из обледенелых, мёртвых деревьев. Тишина вокруг стояла такая звенящая, что, казалось, было слышно, как падает иней с ветвей.
Старый медвежатник быстро расставил стрелков по периметру завала, велев им замереть и не спускать пальцев со спусковых крючков. Сам же он, словно волк, крадучись, ушёл в оклад. «Раз лёг недавно, значит, лежит на слуху, настороженно. Каждый шорох слышит, каждая ветка для него — сигнал», — прошептал он на прощание товарищам.
Поиски в этом хаосе из горелого дерева и глубокого, рыхлого снега затянулись. Прошло около двух часов томительного, опасного ожидания. Старый таёжник уже начал сомневаться, не ошибся ли он, как вдруг увидел перед собой поваленный ствол. На его заснеженной шапке зияла глубокая, свежая выемка — «срезка», оставленная перемахнувшим через дерево зверем. Охотник замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он знал — медведь где-то совсем рядом, возможно, в нескольких шагах. Он видел каждую деталь: пар от собственного дыхания, иней на ветке, тень, отбрасываемую корягой.
И в этот момент тишина взорвалась. Медведь не стал ждать. Он давно уже почуял человека и только ждал момента. Огромная, почти чёрная туша выросла из снежной пелены бесшумно, словно призрак, и с утробным рёвом бросилась на охотника. Расстояние было слишком маленьким, чтобы думать или бояться. Руки старого таёжника сработали на инстинктах, отточенных десятилетиями. Вскинув карабин, он практически в упор, не целясь, а лишь чувствуя зверя, выстрелил. Меткая пуля попала точно в убойное место, остановив хищника в немыслимом прыжке. Тяжёлая туша рухнула на снег, взметнув фонтан ледяного крошева. Всё было кончено.
Пока молодые охотники, всё ещё бледные от пережитого волнения, разводили жаркий костёр и разделывали огромную тушу, старый медвежатник решил пройти по следу зверя до самого начала, чтобы понять мотивы этого необычного хищника. И то, что он узнал, поразило даже его, прожжённого таёжника. Оказалось, что каннибал вернулся... в ту же самую берлогу, где он лежал ещё до того, как начал преследование медведицы. Следы на снегу рассказали всё. Медведица, сама того не ведая, прошла буквально в нескольких метрах от его убежища. Шатун, почуяв её, вылез из берлоги и пошёл за ней, словно за добычей, до самой реки, где и совершил своё кровавое дело. Было только непонятно, почему медведица бродила по тайге в январе, а не спала. Скорее всего, её подняли с берлоги лесозаготовители, чья техника ревела неподалёку на уборке горельника.
Но самое страшное открытие ждало охотников впереди. Берлога, в которой лежал шатун, ему не принадлежала. Когда старый таёжник заглянул внутрь, он увидел то, от чего кровь стыла в жилах. Вся подстилка была устлана остатками другого медведя! Кости, куски шкуры, смрад старого разложения. Зверь-каннибал задавил и съел хозяина этой берлоги ещё до того, как встретился с медведицей. А рядом с логовом темнел толстый слой медвежьих экскрементов — свидетельство долгого и жуткого пиршества.
Таким образом, выстроилась окончательная, леденящая душу цепочка: этот шатун наткнулся на берлогу и съел её владельца, устроив себе логово. А затем, услышав проходившую мимо медведицу, начал охоту и на неё. Каннибал, пришедший откуда-то издалека, не спал в течение всей первой половины зимы и за это время умертвил и сожрал уже двух взрослых медведей!
Когда с туши сняли шкуру, медведь-каннибал предстал во всей своей мощи. Это был матёрый самец огромного размера, не менее четырёхсот килограммов весом. В области головы на шкуре насчитали семнадцать глубоких шрамов. Четырнадцать из них были очень старыми, побелевшими от времени, затянутыми грубой рубцовой тканью. А вот три шрама были совсем свежими, видимо, полученными в последней схватке с медведицей, которая отчаянно боролась за свою жизнь. Самым удивительным было то, что зверь не выглядел больным или истощённым. Напротив, он был довольно упитанным, никаких ранений и повреждений на теле найдено не было. У него были длинные, как кинжалы, острые когти и абсолютно здоровые, крепкие зубы.
Почему этот здоровый, полный сил медведь вдруг стал шатуном и каннибалом одновременно? Какая тёмная сила толкнула его на этот путь? Охотники так и не смогли найти ответа. Никто из них, даже убелённый сединами медвежатник, ни разу за свою долгую жизнь не сталкивался ни с чем подобным. Эта загадка так и осталась неразгаданной, навсегда вписав этот необычайный и жуткий случай в анналы таёжных историй.
  |
|
