к̲а̲р̲а̲ ̲р̲е̲и̲н̲к̲а̲р̲н̲а̲ц̲и̲й̲
Мне снился почему-то Мичиган… на берегах озёр Великих люди…
А ночь сверкнула, словно ятаган, разрезав жизнь на «до» и «может будет», по клипам разметала сон и явь и, всё перемешав, в лицо плеснула…
И это был уже не прежний я, а некто странный, взрослый и сутулый, кто говорил на новом языке, но мне он был знаком по прошлым жизням. Я был Иезекииль, крестил в реке людей на веру. Я скорбил на тризне. Я слышал стон и плач. Я говорил от имени Всевышнего, не зная, что это он, любя, мне подарил простор благословенного Синая...
Когда ж пришёл покой на краткий миг и миражом растаял образ странный, я закричал! Я разумом постиг, откуда на моих ладонях раны и, что саднит у левого соска, совсем не от копья порез глубокий, а страшная, смертельная тоска, способная прийти в любые сроки. Она меня ведёт сто тысяч лет по странным, недоступным прочим тропам и заставляет нежностью болеть, не дав во мне привиться мизантропу…
И я любил! Как многих я любил, вытаивая в них горячим воском, дарил себя, хотя ещё я был безусым, восхитительным подростком. Но видимо, для тех, кто был со мной, я был виденьем морока иного. Я слышал, как шептали за спиной, любуясь мной: «Красавчик Казанова…». О скольких женщин жаждущих, девиц я обласкал! И сам молился каждой! Я возносил их в небо! Падал ниц! Я утолял в любой пустыне жажду...
Моя ночная сущность – тихий бред, срывающий покровы с прежних ликов. Я жил когда-то в маленьком дворе, заросшем резедой и повиликой. В сандалиях, а чаще босиком, бежал на берег солнечного моря, где ждал меня, сверкая плавником, дельфин. Я звал его совсем как друга: Лорри. Мы плавали, ныряли, я искал, из раковин вытаскивая жемчуг. Потом лежал на жарком камне скал. И не боялся дочерна обжечься. Я был тогда мальчишкой лет семи. Меня любили солнце, море, ветер. Мы жили, я и мама, и семьи дружнее нас не видели на свете.
Но мир однажды жёстко полоснул, пятная белый цвет кроваво алым, казалось мне – я попросту уснул, но тут позвал в больнице кто-то: «Малый, поди сюда!" и... вспыхнул чёрный мрак. И влез горячий лёд тоской под кожу, когда хирург сказал: «У мамы рак. Прости! Её никто спасти не сможет…»
А мама не хотела умирать. Когда ж совсем врачи рукой махнули, она возненавидела кровать, пыталась спать на жёстком старом стуле, поставленном у самого окна и, никогда не верившая в Бога, молила: «Боже, пусть придёт весна и станет потеплей земля немного…»
Какой невыносимо вязкий век!.. я в нём тону, пугаясь этой тины. Ну, кто в моей рисует голове чужих страстей столь яркие картины? Тот человек, в чьей шкуре я живу сейчас, когда ложатся эти строчки, кто он такой? Какой он наяву? Зачем нужны мне чьи-то заморочки, когда своих давно не перечесть?..
……………………………………………………………………………………….
Тот, кто мои виденья ладит в строфы,
мне говорит: «Коль дар от Бога есть,
неси свой крест с рожденья до Голгофы!»
Ник Туманов, 06.06.2012 22:22

̲в̲р̲е̲м̲я̲ ̲ж̲и̲в̲о̲г̲о̲ ̲с̲в̲е̲т̲а̲
всё имеет свой срок.
всё меняет по срокам форму.
и слова рассыпаются шорохом многоточий
и становится тихо и, видимо это норма,
что родившийся в крике всегда умирает молча.
* * *
он явился как все – одиноким комочком плоти. он кричал. он боялся свечения. щурил веки. опасался, наверное: солнце и небо против воскресения божьего в маленьком человеке. кто-то звал его Ангел, а кто-то Степан Иваныч. он любому был рад, подавая с улыбкой руку и носил имена как одежду, снимая на ночь, забывая в карманах звенящую мелочь звуков. жил, казалось, как все: пил вино, ел пюре со щами, возвращаясь с работы жену щекотал щетиной. а когда засыпал шумный город, летал ночами, обрезая на лунном ножике пуповину. он не знал, что жена, просыпаясь, в подушку плачет. нет, он сволочью даже в желаниях тайных не был. просто так получалось – он жить не умел иначе. там, где ветер касается крыльев, там Бог и небо.
но однажды случилось – подобных событий сотни, если совесть народа впадает от водки в кому, значит, нет тормозов и какой-то бухой охотник прострелил ему сердце на самом подлёте к дому. сорок граммов свинца тяжелее пудовой гири. от такого удара медведь не сумел бы выжить, а тем более ангел – не феникс, не птица-сирин. только он долетел на желании быть поближе. только он дотерпел и в объятия камнем выпал.
выдыхая кровавые лёгкие в жар ладоней той, которая станет вдовой через четверть всхлипа он уже не сознанием, сердцем пробитым понял, что ещё не закончилось ангельской жизни время, что по прихоти Божьей, по вере ль во всё живое он её не одну оставляет – в ней зреет семя, и прощальное выдохнул: «значит, нас снова двое»…
время лечит как может.
кудрявый малыш в кроватке, засыпая, бормочет ей: «мам, почеши мне спинку». и она понимает, что время пришло – лопатки скоро вымахнут в крылья и шепчет: «я рядом, сынку»…
* * *
смерть нельзя рассказать. и у жизни свои законы.
и не каждый вопрос получает свои ответы.
в прошлой жизни я видел, как плачут в огне иконы:
время чёрного крика.
и время живого света.
Ник Туманов, 11.08.2012 23:23

Я̲ ̲ж̲и̲л̲ ̲т̲о̲г̲д̲а̲,̲ ̲в̲ ̲у̲ш̲е̲д̲ш̲е̲м̲ ̲в̲е̲к̲е̲.̲.̲.̲
Я это помню, видит Бог!
Я жил тогда, в ушедшем веке, в другом, великом человеке.
Иначе как бы знать я мог на генном уровне, на всхлипе, на крике яростном «Урррра!», что смертью был ещё вчера я до последней капли выпит?..
Война рвала, как ветошь, плоть, и в чёрной, смертной круговерти кричал друзьям я: «Жизни верьте, чтоб эту суку побороть!»
И выживали.
И ползли, где бег опасен был и труден.
И запах вспаханной земли вбирали совестью и грудью.
По лицам, выцветшим как мел я узнавал, на что же годен, тот, кто сражался, как умел.
Когда патроны на исходе, сжимались крепче кулаки, наотмашь били, не жалея.
Крошили нечисть мужики в пределах личной галилеи.
И небо плавилось, черно.
И солнце веру выжигало.
Нас оставалось мало, но земля нам щедро выставляла кресты от Кушки до Ямала…
И мы вставали у крестов плечо к плечу, как монолиты.
И было нас сто раз по сто недоживых, недоубитых...
И было нечего сказать
ведь мы себя не узнавали
на тех портретах на эмали,
где наши души проступали
сквозь воспалённые глаза.
Ник Туманов, 18 ноября 2011г.