Вот интервью с вменяемым человеком. Он как бы висит в ныне пустом пространстве между лоялистами и "предателями". От того и интересен

Старейший в России Александринский театр Санкт-Петербурга отмечает 260 лет со дня основания. "Огонек" встретился с худруком театра, который в этом году также отмечает свой юбилей — 70 лет

- Все сводится к тому, как ты как творческий человек можешь сохранить, защитить себя. Распознать — где мера твоей сохранности, где тот порог, чтобы не предать себя как творческого человека. Где граница, за которую я не должен переступать, иначе предам себя. Это легко сказать, но в жизни ты все время должен себя контролировать. Если ты не чувствуешь этого, тебя легко может увести в сторону: успехи, некие поглаживания, так сказать, властей... Карельская береза в кабинете. Все это притупляет внимательность, собранность. Готовность защищать себя и свои произведения. Музей должен быть в театре, но не должен быть на сцене.

- События столетней давности повторяются у нас с ужасающей правдоподобностью. Я имею в виду и 1914 год, и 1915-й, и 1916-й. Та же расколотость в обществе, противостояния — от ультраправых, консерваторов, либералов до символистов, эстетов. Тот же обескровленный бюджет, война. И "Маскарад" Мейерхольда, который только дважды шел в 1917 году, 26 и 27 февраля, как раз подвел итог под огромным периодом. Не обратить внимание на эти параллели невозможно.

— Парадокс в том, что театр "все помнит". В 1930-е русский театр попал в капкан соцреализма, мертвечины, бесконфликтности; но перед этим был такой взрыв формы, такое количество открытый, которые дали толчок всему европейскому театру. Вахтангов, Мейерхольд, Таиров... Конечно, Мейерхольд не мог бы существовать в конце 1930-х. Но новаторская форма все равно прорывалась, как ее ни душили... Театр сохраняет раствор свободы еще долго, как в колбе, до новых времен.

— Для меня главными элементами поведения в жизни были вера в талант и профессиональную честность. Это вещи незыблемые. Мне кажется, я не могу не защищать право режиссера, художника, театра. Особенно сегодня, когда общество в таком расколотом состоянии. Такого агрессивного противостояния, как в последнее время, я давно не помню. И самое страшное, что эти наши эстетические споры, разногласия из области теоретической переходят в административную плоскость. Чиновники мгновенно начинают использовать это в своих целях. Я не идиот и понимаю, что должна быть мера компромисса и прочее, но я должен защищать свои мировоззренческие, эстетические позиции, защищать коллег, которые по тем или иным причинам не могут сами себя защитить. Так получилось, что я могу что-то сказать. Если я могу, значит, должен защищать.

— Формально цензура отсутствует, но она все равно существует. Она проявляется в более внимательном контроле со стороны чиновников, которого раньше не было. В их желании отчетности. В более внимательном отношении к тому, что мы делаем. Нам не указывают: "Вот это не ставьте", но телефонное право еще никто не отменял. Намекают, советуют: на это будем давать деньги, а на это ищите сами. Под "вы сами" часто сегодня попадает как раз поисковый, новый театр. Но ведь поисковый театр — это завтрашний день. "Через 4-5 лет наша экономическая ситуация станет лучше, и тогда..." Но где за через 4-5 лет окажется наш театр? Отказываясь от эксперимента, мы резко откатываемся назад. Отказ от помощи государства, конечно, закаляет характер, но я против цензуры. Некоторые мои коллеги в последнее время заговорили на Президентском совете — вдруг в голос затосковали о тех временах, когда была цензура. Это глубочайшее заблуждение.

— Нужно бороться за то, чтобы в любом случае сохранялся коридор культурного общения, обмена. Его ни в коем случае нельзя закрывать. Потому что в конце концов начнется примирение, рано или поздно. Через 5, 8, 10 лет. Так устроен человек, глупо. Он убивает другого, ссорится, ненавидит, говорит слова чудовищные. Потом проходит какое-то время, и начинается братание. Например, наше общение на протяжении 10 лет с Национальным театром Польши было очень плодотворным. А сейчас — притом что мы остались друзьями, партнерами — все-таки активного обмена нет... Он поджался, конечно, и в силу экономических причин. "Не сейчас, не надо, подождите..." Мне кажется важным, что мы приглашены в октябре выступить с "Маскарадом" во Вроцлаве, на театральной олимпиаде. Я люблю этот город, я там работал, это город Ежи Гратовского. И при той напряженности, которая существует между нашими странами, крайне важно, что мы там выступим.

— Вы пригласили Андрия Жолдака ставить спектакль. Украинский режиссер на главной сцене Петербурга. Не боитесь, попросту говоря?

— Жолдака я всегда боюсь, потому что это ходячий хаос.

— Сменились поколения, выросли новые люди, для которых все "выпрямилось". Эфрос, не Эфрос, я уже не говорю про Любимова, Товстоногова. Просто ничего этого в сознании больше нет. Как писал Станиславский во МХАТе, "не входите после 3-го звонка в шапках, в сапогах в зрительный зал, не курите" — были такие объявления. То же и в 1990-е: пришла новая публика, "в шапках и сапогах" в переносном смысле. И они не виноваты, время такое. Поэтому они так легко стали покупаться на всякого рода псевдомодернистские вещи, на ложный авангард. Занимательность, клиповость стали принимать за искусство. Этот разрыв как можно исправить? Только медленным воспитанием, приобщением, окультуриванием. Несколько лет назад один мальчик на премьере "Живого трупа" спросил: "Это что, фэнтези?" Сначала я дернулся, а потом подумал: а что ему можно ответить? Но после спектакля он уже немножко по-другому разговаривал... Неважно, что они не знают имен и названий. Важно, чтобы в их прейскуранте дня был и театр.

— Драматический театр, конечно, должен выходить на жесткий, тревожный, откровенный разговор, обязательно эмоциональный. Он должен заставлять работать. Меня всегда раздражает, когда некоторые зрители говорят после спектакля: "Ой, спасибо вам, мы так отдохнули!" И еще выражение: "Спасибо, такой милый спектакль!" Меня это в бешенство приводит. Что такое "милый"? У Мейерхольда есть формула: настоящий спектакль — это когда зрительный зал раскалывается пополам, когда возникает конфликт, когда часть зрителей встает, уходит, когда кричат "безобразие!".

— Если классика не респондируется с сегодняшним днем, она никому не нужна. Товстоногов правильно говорил, что от классики должно быть ощущение как от свежепрочитанной газеты.