Александр Бирштейн

На станции д’Орсэ я вышел из метро. Прохладно... Совсем холодно! Сена под цвет неба, а небо напоминало свинец и цветом, и тяжестью.
Я остановился на мосту. Река никуда не спешила. Я тоже. Слева у причала теснились прогулочные пароходики. Но желающих прокатиться не наблюдалось.
- Завтра мне уезжать! – пожаловался я реке. Река была внимательна, но равнодушна.
Я извлек монету и бросил в воду. Река приняла монету и отправилась дальше.
А я пересек мостик и вышел на Ланжерон.
Пирс, по которому я брел, был длинным, как очередь за счастьем. Он уходил далеко-далеко в море, а там заигрывал с волнами. Те налетали на него, колотили изо всех сил, подымая шум и брызги.
Из-за туч явило себя солнце.
Я невежливо повернулся к морю спиной и пошел себе по белому галечному пляжу, заставленному топчанами с полуголыми телами. Припекало... Майская Анталья – почти рай. Почти... Если не знать другого...
Кинув вещи на лежак, вошел в воду. Иду, иду... В Лузановке, для того, чтоб как следует окунуться, надо идти по колено в воде долго-долго.
Вот я и шел, пока воды не стало по пояс.
Потом попытался поплыть, но вода Мертвого моря не пускала, а, наоборот, переворачивала меня. Перспектива нахлебаться этой рапы не вдохновляла, и я привычно забил руками по воде, пытаясь удержаться. Славно, что поблизости никого не было, ибо брызг я поднял тучу.
Наконец удалось лечь на спину. Над головой обращалась ко всему миру какая-то незнакомая чайка. Не менее крикливые мамаши сзывали своих чад «скушать помидоррррку». Аркадия...
Полежав на спине, поплыл к берегу, опустив лицо в воду. По дну и около шастало удивительное множество разноцветных рыб и рыбешек. Это напоминало калейдоскоп. Эйлат. Красное море...
Как здорово купаться в ноябре!
Осенний ветер сгребал листья и швырял их в неподвижную почти Влтаву. Листья застревали на воде, как крошки на скатерти. Но ненадолго. Ветер гнал их дальше, дальше, слегка приподнимая край листа над водой. И тогда листья напоминали яхты, «гуляющие» за Отрадой.
Я отряхнул с полотенца песок и выбрался на набережную. Потом сей на скамейку и стал смотреть на медленные, плавные волны Адриатики. Пляж уходил и влево, и вправо. Конца ему не было. На берегу томились перевернутые лодки, а прямо против меня, метрах в ста от берега из воды торчала большая рыжая скала.
Ее писали художники. Ради нее сюда в Этрета едут туристы.
Скала поставляла мне огромные полчища вкуснейших мидий, которые мы жарили на противне прямо на берегу поселка Фонтанка. Тут же имелись загадочные входы в катакомбы.
Помню, как мы долго-долго шли прохладным катакомбным коридором, а гид все обещал и обещал, что скоро мы выйдем к Тибру. Вышли...
А вода, еще полчаса назад мирная, стала вздыматься огромными валами. Кое-как выбрался на берег и рухнул на песок, обессиленным.
- Что ты хочешь? Это же Каспий! – сказал я себе и отодвинулся подальше от брызг залетавших в распахнутое окно кафе. Единственное кафе в Тель-Авиве, куда хожу регулярно. Сижу, любуюсь Средиземным морем и пью кофе.
Счастье?
Конечно счастье сидеть после длинного дня на берегу Амударьи и глядеть, глядеть, глядеть на поплавок. И упиваться одиночеством.
И тишина далекого горного озера в Австрии станет абсолютной. Она окутает бережно. И тогда пощадит, пощадит меня время.
И очнувшись на скалках за восьмой Фонтана, снова ощущу себя в детстве.
На горизонте, как всегда будет стоять какой-то сухогруз, море засеребрится бликами. Яркими солнечными бликами. Это легкий, как мимолетная печаль, подул ветерок.