Впрочем, одно исключение кажется все-таки было. Имя ему - Борис Анреп. Рослый красавец, блестящий офицер, талантливый поэт и художник. Роман с ним, как напишет Ахматова, случится буквально «в три дня». А потом он уедет на фронт. Удивительно, но Анрепу она посвятит более тридцати стихотворений. О своем увлечении вспоминал позднее и Анреп: «Мы катались на санях, обедали в ресторанах, и все время я просил ее читать мне стихи; она улыбалась и напевала их тихим голосом. Часто мы молчали и слушали всякие звуки вокруг нас. Во время одного из наших свиданий в 1915 году я говорил о своем неверии и о тщете религиозной мечты. А.А. строго меня отчитала, указала на путь веры как на залог счастья. «Без веры нельзя...» Но от нее я не получил ни одного письма, и я не написал ни одного, и она не «пришла на помощь моему неверью».
История с Анрепом поразительна. С ним ее познакомил Николай Недоброво (лирик, филолог, критик, близкий друг Ахматовой. - Прим. ред.). Но до того он писал Анрепу: «Красивой ее назвать нельзя, но внешность ее настолько интересна, что с нее стоит сделать и леонардовский рисунок, и генсборовский портрет маслом, и икону темперой, а пуще всего, поместить ее в самом значащем месте мозаики, изображающей мир поэзии». Надо сказать, что и про «леонардовский рисунок», и про икону, и про мозаику Недоброво писал не случайно: Анреп был довольно известным уже художником. У него была персональная выставка в Лондоне (рисунки, акварели, мозаика), ему поручили работать над фресками аж в Вестминстерском дворце... Словом, советы Недоброво, как лучше изобразить Ахматову, попали, что называется, «по адресу». Одного не мог предугадать Недоброво - того, что спустя годы и годы его идея будет осуществлена Анрепом просто буквально.
Анрепу, этому «великану с неукротимой жизненной силой», когда он приехал в Россию из Лондона, было тридцать два. Приехал как только началась Первая мировая, чтобы оказаться в армии. У родителей его было небольшое имение в Ярославской губернии (именно потому Ахматова назвала его в одном из стихотворений «лихим ярославецем») и дом в Петербурге. До того учился в частных школах Англии, окончил Императорское училище правоведения в России, юридический факультет университета. Семь лет был женат на Юнии Хитрово, правда, женился не по доброй воле, а по требованию обеих семей, поскольку, как прежде говорилось, «скомпрометировал» Юнию, девушку из аристократической семьи. Теперь имел свой дом в Англии, был принят в знаменитых салонах Вирджинии Вульф и Оттолин Моррелл. Но через три года после женитьбы и за три года до встречи с Ахматовой влюбился в певицу Элен Мейтленд, у которой от него родился сын и на которой он впоследствии женился. Был весел, смел, романтичен - как художник, любвеобилен - как поэт. Даже расставшись с Ахматовой в марте 1917 года, навсегда уехав в Англию, уже на корабле, по дороге в эмиграцию, так лихо закрутит роман с сестрой жены своего брата Марией Волковой, так неотразимо предложит ей жить в своем доме в Англии, что Элен, вторая его жена, вынуждена будет смириться с необходимостью жить втроем. Но все это - впереди.
Пока же, после трех первых дней, Ахматова проводит его на фронт, откуда он будет рваться к ней в каждую командировку. «Ужасы войны его только развлекали», - напишет о нем знаменитый впоследствии английский прозаик Олдос Хаксли. Однажды Анреп привезет ей большой деревянный крест, найденный в разрушенной церкви в Галиции. «Нехорошо дарить крест: это свой «крест» передавать. Но вы уж возьмите». Ахматова в ответ подарит ему кольцо с черным камнем. Отдаст, как напишет, «под скатертью», за столом. Он вспоминал: «Я закрыл глаза. Откинул руку на сиденье дивана. Внезапно что-то упало в мою руку... это было черное кольцо. «Возьмите, - прошептала она. - Вам». «Кольцо, - как писал позже Анреп, - было золотое, ровной ширины, снаружи было покрыто черной эмалью, но ободки оставались золотыми. В центре черной эмали был маленький бриллиант. А.А. всегда носила это кольцо и приписывала ему таинственную силу». Потом она попросит вернуть его, оно было из камня бабушкиного ожерелья, но Анреп заверит: «Ваше кольцо будет в дружеских руках...» Гумилев даже станет острить: «Я тебе отрежу руку, а ты отвези ее Анрепу - скажи: если вы кольцо не хотите отдавать, то вот вам рука к этому кольцу...» Но однажды в ресторане Николаевского (ныне Московского) вокзала, провожая Гумилева, Ахматова пожалуется ему, что Анреп не идет и не пишет. Гумилев ударит по столу рукой: «Не произноси больше его имени!..» Анна Андреевна помолчит, потом робко спросит: «А можно еще сказать?» Он рассмеется: «Ну, говори!..» Пообедав, они направятся к перрону. И вдруг тот, о котором только что говорили, встретится им в дверях. Он поздоровается, заговорит. Анна Андреевна с царственным видом скажет вдруг: «Коля, нам пора» - и пройдет мимо... Гумилев тут же предложит Ахматовой пари на сто своих рублей против ее одного, что человек этот будет ждать ее у выхода. Она примет пари. А при следующей встрече Гумилев, не целуя ей руки, не здороваясь даже, сразу же крикнет: «Давай, давай рубль!..» Когда началась Февральская революция, Анреп, под пулями, приходил к ней по льду Невы на Выборгскую сторону, где она жила в те дни. Приходил «не потому, что любил, - говорила потом Ахматова. - Ему приятно было под пулями пройти». Он вспоминал: «Я мало думаю про революцию. Одна мысль, одно желание увидеться с Анной Андреевной... Звоню, дверь открывает Анна Андреевна. «Как, вы? В такой день? Офицеров хватают на улицах». - «Я снял погоны». Они заговорят о толпах на улицах, о революции, о том, чем все это закончится. Ахматова волновалась и считала, что надо ждать больших перемен. «Будет то же самое, что было во Франции во время Великой революции, будет, может быть, хуже...» Возможно, именно тогда Анреп, глядя в глаза, вдруг скажет: «Вы глупы!..» Она сама поведает потом об этом Павлу Лукницкому, как бы доказывая, до чего она может довести даже такого выдержанного человека, как Анреп. Но именно тогда Анреп и сказал ей, что уезжает в Англию навсегда, что любит «покойную английскую цивилизацию разума, а не религиозный и политический бред». Больше в Россию не вернется. Позже Гумилев, оказавшись вслед за ним ненадолго в Лондоне, напишет Ахматовой, что Анреп вспоминает о ней. «Подумайте, как Коля благороден! - скажет она. - Он знал, что мне будет приятно узнать о нем...» А вернувшись в Россию в 1918 году, Гумилев привезет ей подарок от Анрепа: серебряную монету времен Александра Македонского и нечто более практичное - несколько ярдов шелка на платье... Сам Анреп вспоминал потом, как это случилось: «Он уезжал... Я хотел послать маленький подарок Анне Андреевне. И когда он уже укладывал свой чемодан, передал ему большую редкую серебряную монету Александра Македонского и несколько ярдов шелкового материала... Он театрально отшатнулся и сказал: «Борис Васильевич, как вы можете это просить, ведь она все-таки моя жена!» Я рассмеялся: «Не принимайте моей просьбы дурно, это просто дружеский жест». «Он не любил вас?», - спросит Ахматову об Анрепе через несколько лет все тот же Лукницкий. «Он... нет, - ответит она рассеянно, - конечно, не любил... Это не любовь была... Но он все мог для меня сделать - так вот просто...»
Похоже, это «вот» - верно. Ведь непредставимо, но именно в Англии Борис Анреп станет выдающимся «мозаичистом» и в Национальной галерее в Лондоне, где ему предложат выложить многофигурную мозаику, создаст в центре композиции под названием «Сострадание» («Compassion») лик Ахматовой. Точь-в-точь, помните, как предлагал ему когда-то, еще до знакомства с Ахматовой, Недоброво!..
В 60-х годах прошлого уже столетия, через пятьдесят лет после встречи с Анрепом, Ахматова окажется в Париже. Они увидятся. Он признавался потом, что, когда вошел в комнату, у него было чувство, будто предстал перед Екатериной Великой. Она скажет о встрече иначе: «Он был как деревянный, видимо, после удара. Мы не поднимали друг на друга глаз, мы оба чувствовали себя убийцами...» Анатолию Найману - тот был тогда ее литературным секретарем - расскажет, думаю, как раз об Анрепе, что он, человек, занимавший в ее жизни «особенное место», жил теперь «в прекрасном замке, окруженном цветниками, слуги, серебро», и что она подумала тогда - «мужчине не следует забираться в золотую клетку»...
...Вообще-то это великая тайна: как, когда и где рождаются стихи. Но вот про ахматовские строки: «Думали: нищие мы, нету у нас ничего // А как стали одно за другим терять...» - про этот стих можно сказать абсолютно точно: он появился на свет на мосту. Да-да, именно на Троицком мосту. И случилось это 12 апреля 1915 года. Ахматова вспоминала: «Я написала его, когда Гумилев лежал в лазарете. Я шла к нему, и на Троицком придумала его, и сразу же в лазарете прочитала Николаю Степановичу. Я не хотела его печатать, говорила - «отрывок», а Гумилев посоветовал именно так и напечатать...»
Что она знала в 1915-м о нищете? Нищей она станет (в прямом смысле слова!) через три года, когда будет выбегать на улицу, чтобы «на весь день» прикурить папиросу, исчезнут даже спички... Вот случай: однажды, возвращаясь в город, вышла в тамбур покурить. В тамбуре, рассказывала, «стояли мальчишки-красноармейцы и зверски ругались. У них тоже не было спичек, но крупные красные, еще как бы живые, жирные искры с паровоза садились на перила площадки. Я стала прикладывать к ним мою папиросу. На третьей (примерно) искре папироса загорелась. Парни, жадно следившие за моими ухищрениями, были в восторге. «Эта не пропадет», - сказал один из них...» Да, она - «королева-бродяга», как звали ее друзья, - не пропала ни в голод, ни в холод. Но пропал, был расстрелян ее муж - поэт Гумилев. Именно в этот день, в этой поездке в вагоне третьего класса именно этого поезда, она, обеспокоенная судьбой арестованного к тому времени Гумилева и пропавшего без вести ее брата, написала полное пророческих предчувствий стихотворение «Не бывать тебе в живых...».
Они три года были уже в разводе. Она была замужем за чудаковатым ученым, ассириологом Владимиром Шилейко. Гумилев тоже был женат на хорошенькой Ане Энгельгард («Анне второй», как называл ее), у него была уже и дочь - Леночка. А с Ахматовой Гумилев не столько встречался все эти годы, сколько сталкивался случайно. В январе 1920-го Ахматова, например, пришла в Дом искусств на Невский, 15, получать какие-то деньги. Гумилев, рассказывала потом, был на каком-то заседании. Пока ждала, подошел литературовед Эйхенбаум. Ему Ахматова сказала: «Должна признаться в своем позоре - пришла за деньгами». Тот пошутил в ответ: «А я - в моем: пришел читать лекцию, и - вы видите - нет ни одного слушателя». В это время вышел Гумилев, и Ахматова, сама не понимая почему, обратилась к нему на «Вы». Это так поразило Гумилева, что он прошипел: «Отойдем». Они отошли, и он начал ей выговаривать: «Почему ты так враждебно ко мне относишься? - зло спросил ее. - Зачем ты назвала меня на «Вы», да еще при Эйхенбауме! Может быть, тебе что-нибудь плохое передавали обо мне? Даю тебе слово, что на лекциях я, если говорю о тебе, то только хорошо...»
В другой раз - уже весной 1921 года - она пришла к Гумилеву в издательство «Всемирная литература», где тот работал. Пришла, чтобы получить членский билет Союза поэтов. Опять долго ждала, чтобы он подписал билет, он был к тому времени уже председателем Союза поэтов. Когда же он закончил разговаривать с Блоком и стал просить у Ахматовой прощения, что заставил ее ждать, она ответила: «Ничего... Я привыкла ждать!» - «Меня?» - обиделся Гумилев. - «Нет, в очередях!..» Потом виделись мимолетно, кажется, еще дважды... Но сам он пришел к ней в последний раз по ее просьбе - он вернулся с юга, где видел ее мать. 8 июля 1921 года передала через знакомую, что ждет его, а уже 9 июля он немедля явился...
Ахматова как раз сидела у окна во двор, когда услышала крик: «Аня!» Удивилась, так скоро Гумилева не ждала, Шилейко был в санатории, больше звать ее было вроде бы некому. Рассказывала: «Взглянула в окно, увидела Николая Степановича и Георгия Иванова». Рассердилась про себя, что он с Ивановым, которого давно не любила, но потом сообразила: Гумилев не мог же знать, что ее мужа, Шилейко, в это время не будет, а одному прийти к бывшей жене считалось, по их старомодным понятиям, неудобным... Эх, знать бы им, что встреча их станет последней! Их, чья совместная жизнь, по выражению ее подруги, знавшей обоих, была «сплошным единоборством». Единоборством в любви, единоборством в творчестве. Я, помню, не сдержал смеха, когда узнал, как однажды она, найдя в гумилевском пиджаке записку от женщины, вместо упрека крикнула ему: «А все же я пишу стихи лучше тебя!» Каково?! Но мне стало не до смеха, когда прочел, что произошло после этих слов, что она рассказала Чуковскому уже после смерти Гумилева: «Боже, как он изменился, ужаснулся! Зачем я это сказала! Бедный, бедный!..» В другой раз, когда кто-то из учеников ее мужа важно сказал при ней, что «литературный вкус» ему дал Гумилев, Ахматова отозвалась мгновенно: «Откуда же Николай Степанович его взял?..» Явила по первому движению души, а потом, кажется, корила себя за сорвавшиеся слова. Впрочем, и Гумилев не щадил ее самолюбия и частенько, когда бывал сердит, говаривал: «Ты, Аничка, поэт местного царскосельского значения...» Говорил, но остерегался. Да-да, он, храбрый кавалерист (два «Георгия»), охотник на львов, дуэлянт, на самом деле, по словам биографа его, «всегда как-то боялся ее». Ее - «Гумильвицу».
И вот - та, последняя встреча их. О чем же говорили они, не зная, разумеется, что видятся в последний раз? Гумилев рассказывал о матери Ахматовой, сообщил бывшей жене о смерти одного из братьев ее. Правда, к концу разговора, забыв об этом, он позвал ее на вечер в дом Мурузи. Она, разумеется, отказалась. Удивлялась потом: как он не понимал, что после известия о смерти брата она не могла идти веселиться? Еще Гумилев попенял ей, что она мало выступает, мало читает стихов. Ахматова отмахнулась: Шилейко запрещает... Гумилев изумился и, вспоминала, не поверил: Ахматовой, считал он, никто и ничего запретить не может... Вот, собственно, и вся встреча. Если бы не одна роковая фраза Ахматовой... Вывести гостей из дома она решила по винтовой лестнице, минуя двор. Зажгла свечу. «Лестница была совсем темная, - вспоминала, - и когда Николай Степанович стал спускаться по ней, я сказала: «По такой лестнице только на казнь ходить...» Не говорила бы так!.. Зная, что ее слова сбываются! До ареста Николая Гумилева оставалось двадцать пять дней, до расстрела - пятьдесят!
Об аресте его узнает на Смоленском кладбище, на похоронах Блока. А о расстреле догадается по губам Рыкова, профессора-агронома (на ферме которого в Царском Селе гостила). В тот день, вместе с Маней Рыковой, она сидела на балконе. Сверху и увидели возвращающегося из города профессора. Тот, заметив дочь, позвал ее. Ахматова видела, как он что-то сказал ей, и Маня, всплеснув руками, закрыла лицо. Ахматова задрожала, но подумала, что несчастье случилось в семье Рыковых. Но взбежавшая на второй этаж девушка произнесла только два слова: «Николай Степанович» - и Ахматова поняла все. А уже утром, на вокзале, сама прочла в газете приговор. От Гумилева у нее останется подарок - новгородская иконка, которая будет храниться в «маленьком ящике вместе с четками, другими иконами и старой сумочкой». И его сын, разумеется, красивые руки которого будут изумленно узнавать потом состарившиеся женщины Гумилева, любившие его всю жизнь.
Те руки поэта Гумилева, которые лучше всех знала, конечно же, его Гумильвица.
(Отрывок из книги Вячеслава Недошивина «Прогулки по Серебряному веку. Дома и судьбы»)