Она стояла на обрыве, где ветер не шептал — он кричал. Он рвал волосы, швырял в лицо холодные капли дождя и будто хотел сорвать с неё всё: и память, и саму способность чувствовать. Но она не отворачивалась. Она подставляла лицо этому шквалу, потому что только так могла услышать его голос — не в тишине, а в самой буре.
Однажды она вернулась домой и увидела, что колокольчик, который он подарил, лежит на полке, замотанный в ткань. Дочь сказала: "Звенит без конца, нервы мотает". Я молча развернула его, сняла ткань и повесила на гвоздь у окна. И когда ветер снова ворвался в комнату, колокольчик запел — тонко, отчаянно, будто звал кого-то. И в этом звуке ОНА услышала не просто металл, а его дыхание, его нетерпение, его.. "я здесь, я всё ещё здесь".
Она не верила в призраков. Не верила в то, что мёртвые возвращаются. Но верила в то, что любовь — это не чувство, а сила. Сила, которая меняет воздух вокруг тебя. И если раньше он любил её так, что рядом с ним даже тишина становилась тёплой, то теперь его любовь стала ветром — неукротимым, иногда жестоким, но единственно честным.
"Я слышу тебя", — прошептала она в этот вой, и впервые за долгое время слёзы не обожгли глаза, а просто скатились по щекам, как дождь. Без боли. Без отчаяния. Как что-то естественное, как часть этого ветра.
С того дня она перестала прятаться от бурь. Если шёл шторм — она шла к морю. Если ветер срывал листья с деревьев — она смотрела, как они летят, и думала: вот он, его почерк. Беспокойный, стремительный, живой. И когда кто-то спрашивал её, как она может так спокойно стоять под ливнем, она улыбалась и говорила: "Я не одна. Со мной тот, кто научил меня слышать ветер".
Она стояла на обрыве, где ветер не шептал — он кричал. Он рвал волосы, швырял в лицо холодные капли дождя и будто хотел сорвать с неё всё: и память, и саму способность чувствовать. Но она не отворачивалась. Она подставляла лицо этому шквалу, потому что только так могла услышать его голос — не в тишине, а в самой буре.