Художник Василий Поленов однажды решил, что живописи недостаточно изображать солнечный свет. Было бы неплохо научиться им распоряжаться. По своему усмотрению включать вечер, зажигать окна, гасить небо, превращать тихий городской пейзаж в праздничную ночную феерию. И желательно без вмешательства небесной канцелярии.
Представьте Венецию: Дворец дожей, каналы, гондолы. Один из тех венецианских видов, которые художники XIX века писали с завидным постоянством. Но стоит изменить освещение — и спокойный пейзаж солнечного дня исчезает. На его месте возникает ночной маскарад. Светятся фонари, появляются причудливые силуэты. Никакой подмены картин, никакого хитроумного проектора. Перед зрителем всё тот же лист бумаги! Просто Василий Дмитриевич расписал его с обеих сторон.
Художник, который заставил свет работать
Устройство этой затеи было на удивление простым. Но за внешней простотой скрывалась весьма тонкая работа с красками, бумагой и светом.
Представьте обыкновенный лист плотной бумаги. На лицевой стороне Поленов писал акварелью дневной пейзаж: здания, деревья, облака, улицы, освещённые солнцем. Затем переворачивал лист и работал с обратной стороны. Возникал другой вариант того же вида — с изменёнными деталями, тенями и источниками света. Оба изображения должны были согласовываться друг с другом. Основные очертания сохранялись, но отдельные подробности менялись. Лишь после завершения работы лист помещали между двумя стёклами. Ведь зритель увидит не две разные картины, которые сменяют одна другую, а превращение одного и того же изображения! И происходить оно будет прямо у него на глазах.
Здесь-то и пригодились прозрачные акварельные краски. Нанесённые тонким слоем, они позволяли свету проходить сквозь бумагу, не теряя цветовых оттенков. Но одной акварели для поленовских превращений было недостаточно. В нужных местах художник делал небольшие прорези, прикрывал их тонкой полупрозрачной бумагой, добавлял аппликации. Одни участки задерживали свет, другие пропускали его свободнее. Так можно было заставить вспыхнуть фонари, засветиться окна домов или зажечь огни праздничной иллюминации. И всё это — на неподвижном листе бумаги. Оставалось только правильно его осветить.
Начиналась оптическая хитрость. Лист помещали в специальную раму, а раму — в деревянный ящик, устроенный так, чтобы менять направление освещения. Когда свет падал на картину спереди, зрители видели дневной пейзаж. Краски отражали свет, как в обычной акварели. Но стоило изменить освещение, направив его с обратной стороны, — и свет начинал проходить сквозь бумагу и нанесённые на неё изображения. Дневной вид постепенно уступал место ночному. Там, где только что были светлые окна, могли появиться огни вечернего города. Небо темнело, менялись силуэты, возникали новые подробности. Представьте, какое впечатление производила такая перемена в затемнённом помещении! Обычная акварель, которая вдруг начинала вести себя как театральная декорация. И самое замечательное: художник мог управлять скоростью превращения. День переходил в ночь постепенно или почти мгновенно — в зависимости от того, как менялось освещение. Физика, разумеется, никакого чуда не совершала. Но живопись охотно брала на себя обязанности волшебства.
Свет здесь уже не просто изображался художником. Он становился действующим лицом картины. Поленов называл своё изобретательное сооружение световым театром-диорамой. Впрочем, первооткрывателем самого принципа был не он. Ещё в 1822 году французские художники Луи Дагер и Шарль-Мари Бутон открыли в Париже диораму, где огромные расписанные полотна меняли свой облик в зависимости от освещения. Дагер позднее прославится как один из пионеров фотографии.
Но одно дело — устраивать оптические представления для парижской публики. И совсем другое — использовать тот же принцип, чтобы отправить деревенских ребятишек в кругосветное путешествие. Особенно если на дворе голодный 1920 год, а настоящая кругосветка для этих детей — неосуществимая мечта.
Семьдесят шесть лет, шестьдесят пять картин и одна большая затея
К тому времени Василий Поленов давно был признанным мастером. Автор «Московского дворика» и «Золотой осени», педагог Левитана и Коровина, живописец, сценограф, человек энциклопедических интересов. Казалось бы, что ещё искать мастеру с такой биографией? Можно спокойно писать пейзажи, разбирать архивы, принимать посетителей и наслаждаться заслуженным признанием. Однако Василий Дмитриевич, разменявший восьмой десяток, затеял дело, требовавшее немалых сил, терпения и почти юношеского энтузиазма.
Первые картины-диорамы он придумал ещё в 1890-х для собственных детей. А в начале 1920-х решил расширить и переработать замысел, чтобы показать чудеса дальних стран детям из окрестных деревень. Работа пришлась на тяжелейшее время.
Дочь художника Екатерина Поленова-Сахарова вспоминала голодный 1920 год, уничтоженные летним зноем посевы, холодную мастерскую. Отец работал стоя, в толстом меховом пиджаке, шапке и рукавицах. Подкреплялся печёными яблоками и вновь принимался за свои картины. Представьте: пожилой, знаменитый художник, переживший революционные потрясения, часами расписывал бумагу с двух сторон. Не ради престижного заказа, не для очередной выставки, не в расчёте на коллекционера. Ради детского изумления.
В 1920–1921 годах Поленов создал 65 картин для своего светового театра. Шестьдесят пять маленьких окон в большой мир.
От Оки до Амазонки — с пересадкой в Венеции
А теперь, дорогой читатель, представьте себя пассажиром поленовского театра. Путешествие начинается на Оке. Перед нами пароход. Дневной свет сменяется вечерним. Затем поезд, мост, станция. Москва, Кремль, Третьяковская галерея. Дальше Европа. Германские замки, Бавария, Италия. Венецианский дворец дожей днём и маскарад ночью. Извержение Везувия, швейцарские горы, Париж с Собором Парижской Богоматери и праздничным фейерверком. И это только начало! В программе предусмотрены Босфор, Египет, Палестина, Индия со слонами, Китай с фонариками, североамериканские Кордильеры и леса Амазонки.
За транспорт отвечает художник, за смену часовых поясов — лампа. Никаких билетов, дорожных сборов и утомительных пересадок. Причём к картинам прилагались рассказы самого Поленова. А в перерывах звучала музыка: художник играл на ручном органчике «Селестине». Получался своеобразный синтез искусств, где живопись выступала декорацией, свет — режиссёром, музыка — сопровождением, а зрители становились участниками путешествия.
Назвать эту диораму предшественницей кинематографа было бы слишком смело. Кино к тому времени уже существовало. Поленов занимался другим: заставлял неподвижное изображение переживать перемены, которые обычная станковая картина передать не могла. В сущности, он предложил живописи дополнительное измерение — время. Не нарисованное, а происходящее непосредственно перед зрителем.
Путешествие для тех, кто никуда не ездил
Вспомним, что сам Василий Поленов был неутомимым путешественником. Он видел европейские города, бывал на Востоке, привозил из поездок этюды, рисунки, впечатления. Его художественная география простиралась далеко за пределы родной Оки.
Дети соседних деревень такими возможностями не располагали. Художник прекрасно понимал эту разницу. Дочь Поленова Екатерина вспоминала слова отца о крестьянской жизни: «Полгода холода, темноты, ничего, кроме трактира. С тоски можно умереть. И вдруг кругосветное путешествие!» Собственно, это и есть разгадка всей затеи. Поленов хотел не просто развлечь ребятишек красивыми картинками. Он задумал показать им мир, лежащий далеко за пределами знакомых полей, лесов и деревенских улиц. Познакомить с чужими странами, удивительными городами, диковинными животными, природными чудесами. И сделать всё это так, чтобы путешествие воспринималось не как скучный урок географии, а как настоящее приключение.
Причём к народному просветительству Василий Дмитриевич относился чрезвычайно серьёзно. Он участвовал в развитии любительского театра, создавал декорации для спектаклей, а в 1911 году на собственные средства построил школу в Страхове. Первый показ большой диорамы состоялся в Тарусе, на даче Веры Вульф. Затем световой театр отправился в Страхово, к своим главным зрителям — крестьянским детям.
В письме художнику Егише Татевосяну — армянскому живописцу, пейзажисту и портретисту — Поленов признавался: «Я сделал это для детей, которые всё время восклицают от восторга и удивления». Впрочем, тут же замечал, что взрослые тоже оказались неравнодушны к его затее.
Выходит, семидесятишестилетний мастер, за плечами которого были десятилетия творческих поисков, путешествий и художественных открытий, вновь сумел увлечь публику. На сей раз — с помощью бумаги, акварели и нехитрого светового устройства. Но самую неожиданную остановку своего кругосветного путешествия Василий Дмитриевич приберёг напоследок.
Последняя остановка — домашняя ёлка
Обогнув земной шар, полюбовавшись европейскими столицами, египетскими древностями и американскими лесами, его путешественники возвращались в Россию. Зима. Дом. Нарядная ёлка. Дети, собравшиеся на праздник. И здесь художник вновь прибегал к своему любимому фокусу. При смене освещения на ёлке вспыхивали огоньки, сверкающие среди игрушек и украшений. Конец путешествия. Можно выходить из воображаемого вагона, сходить с парохода, возвращаться к домашним заботам. После всех увиденных чудес знакомый дом, пожалуй, уже не казался прежним.
Сегодня его диорама сохранилась в музее-усадьбе «Поленово», где её показывают в восстановленном здании Адмиралтейства. Керосиновые лампы и свечи уступили место электрическому освещению, но главное осталось неизменным. Перед нами всё те же акварель, бумага, стекло и свет.
Знаменитый художник, в семьдесят шесть лет расписывавший листы бумаги ради деревенской детворы, понимал об искусстве нечто такое, что легко упустить среди разговоров о художественном величии. Он не требовал, чтобы зрители приходили к его картинам. Он придумал, как картинам прийти к зрителям.
А теперь скажите, дорогой читатель, кто из них в тот вечер получил большее удовольствие — дети, впервые увидевшие далёкие страны, или сам Поленов, сумевший подарить им целый мир?
Материал подготовлен по публикациям музея-заповедника В. Д. Поленова и Государственной Третьяковской галереи.
Автор: Лёля Городная