Большинство ненцев, даже если они толком ничего не знают о сииртя, тем не менее убеждены, что это маленькие человечки, обитающие (или до недавнего времени обитавшие) под землей, в сопках и пещерах. Сииртя – это именно люди, а не сказочные существа; ненцы прекрасно отличают сииртя как народ от «хаби» – хантов – тоже очень древних обитателей Севера. Однако, с сииртя определенно связаны представления о прошлом, если точнее, о недавнем прошлом, только что ушедшем (или еще уходящим в прошлое) времени. Правда, они могут внезапно возникнуть из прошлого, как будто, «уйдя в легенду» они оставили дверь незапертой. Вообще, в связи с ними выясняется поразительное представление о прошлом, как о параллельном пространстве: «Сихиртя раньше были людьми, теперь только в ваал встречаются. Они живут под землей, в пещерах, прячутся от людей», теперь их редко кто видит. Они малорослы, красивы, миролюбивы (хотя некоторые старинные предания говорят о битвах ненцев с сииртя). Избегают встреч с людьми, подобно тому, как избегают солнечного света. Но если встреча все же состоялась, они могут говорить с людьми, речь их ненцам понятна, хотя разобрать ее трудно, они говорят, как бы заикаясь
. Некоторые ненецкие, зырянские и даже русские роды в Ижме и Пустозерске еще в прошлом веке вели свое происхождение от сииртя (поразительно, что А. Шренк указывает между ними фамилию Сумароковых, в конце XIX столетия сделавших Колгуев своей вотчиной!). С сииртя связаны представления о богатстве (серебре, олове, меди, свинце), которыми они, подобно гномам Западной Европы, живя под землей, владеют в изобилии. Предания рассказывают о котлах с остатками расплавленного олова и свинца, некогда найденных в оставленных жилищах сииртя, о «сихиртя-еся» – «железе сииртя» – латунных чашечках и медных бляшках, служивших им украшениями, которые можно отыскать на раздутых ветром песчаных сопках. Отсюда – легенды о кладе, запечатлевшиеся в топонимах, иногда разнесенных на сотни километров друг от друга: так, Клад-седако («сопочка с кладом») находится у поселка Нельмин Нос в низовье Печоры, а Харде-седе («имеющая жилье сопка», в которой, по преданию, жили сииртя и, одновременно, был спрятан «богатый клад погибшего купца», никому не дающийся в руки) – на восточном побережье Ямала. Когда дом сииртя пустеет, сопка проваливается. Но только шаман может наверняка определить, есть в сопке сииртя, или нет. Живя под землей, сииртя, однако, весьма искусны в плетении изделий из бересты; им хорошо известны свойства трав; в одной из пещер сииртя был найден лук с тетивою, сплетенной из трав. У них ножи «особого устройства», которые всегда привлекали ненцев: у некоторых были такие ножи, но до наших дней, кажется, ни один не сохранился. Другой характерный для сииртя предмет – ведерко (или чаще ведерки) из белого, тускло блестящего металла, которые девушка-сииртя в испуге бросает у ручья, внезапно столкнувшись с человеком.
*********************
"Здесь нам следует решительно прекратить цитирование, потому что не знаю, как у читателя, но у меня в какой-то момент возникло натуральное отвращение к дальнейшему накапливанию свидетельств подобного рода, что-то вроде чувства холостого хода: я мог бы, по-видимому, отыскивать новые примеры – но по сути они ничего не добавляли к тому, что было известно о сииртя из ненецких преданий, оказавшимися на удивление исчерпывающими и полными.
Только ознакомление с работами археологов дало какие-то новые ощущения – точно так же появление на сцене археологии в свое время резко изменило динамику научного осмысления проблемы.
Появились новые сведения.
В 1929 году В.Н. Чернецов обнаружил стоянку сииртя на мысе Тиутей-Сале на севере Ямала. На клину меж океанским побережьем и руслом реки им были обследованы две землянки и два холма, вокруг и внутри которых было найдено большое количество предметов, принадлежащих несомненно, культуре береговых охотников: кости моржа, клин и оселки из песчаника, грубо сделанный наконечник стрелы из оленьего рога, рукоятки весел, прекрасная ложка из рога, тонкая дощечка с вырезом посредине, «которая представляет собой обломок какого-то предмета, возможно, маски», деревянный нож, имеющий, скорее всего, культовое значение и осколки сосудов, сделанных из обожженной глины с большой примесью кварцевого песка, выглаженных перед обжигом изнутри травой.
Железа обнаружилось мало: изоржавевший обломок ножа, наконечник стрелы вильчатой формы, кольцо, скребки для кожи и «несколько бесформенных обломков».
Бронза и медь попадались «в виде небольших листочков».
Север Ямала принадлежит уже к зоне арктических пустынь. Ледяной ветер, сквозящий в дюнах, колкая песчаная поземка, струящаяся по необозримым пляжам Карского моря, раскаты разбивающихся о берег тяжелых волн, резкие крики чаек пронизывают эти места какой-то ни с чем не сравнимой тоской отчаяния и заброшенности, которая, хоть на краткий миг, а придавит всякого цивилизованного человека ощущением полной отрезанности от привычного мира и невозможности вернуться туда.
И, однако же, откуда-то взялась здесь медь? И более того – бронзовое изображение птицы и «эполетообразная застежка с изображением медведя»? Должно быть, обитатели сей вымершей стоянки не всегда были прижаты к океанскому берегу, а знавали лучшие времена, когда ни путь на юг, ни торговые связи с югом не были еще закрыты для них?
Экспедиция 1929 года вынуждена была прервать свои работы из-за внезапной смерти ее участницы, Н. Котовщиковой, которая, работая отдельно от Чернецова на мысе Хаэн-сале, успела сделать несколько замечательных находок. Среди них – «узкий, сильно сточенный железный нож», два топора с правой заточкой, «обломок бронзовой подвески, явно не местного происхождения», своеобразное украшение – «пронизку», свернутую из тонкой листовой бронзы, обрывок кольчуги и, наконец, скелет «маленького человека с сильно стертыми зубами нижней челюсти…» [54 - Чернецов В.Н. Древняя поморская культура полуострова Ямал. «Советская этнография» № 4–5, М. – Л., 1935, стр. 120.]
Признаюсь, не скелет, а именно «обрывок кольчуги» более всего потрясает меня, как достоверное свидетельство какого-то более счастливого прошлого сииртя, нежели доля прибрежных охотников, оттесненных к северным пределам земли. Ведь для охоты на моржей кольчуга не нужна. Кольчуга нужна для битвы. И не для битвы за кромку океанского песка, а за какой-то гораздо более обширный простор, в котором уместились бы вожди и воины, жрецы и плодоносящие женщины этого народа!
Обрывок кольчуги, символ проигранного сражения, вместе с обломком диковинной подвески был все же принесен сюда, на край края земли, откуда сииртя оставался один путь – под землю. И вот, они ушли. Один, оставшийся, чтобы сторожить вход в подземелье, одряхлел и умер, и вот его-то скелет и обнаружили люди…
Красиво придумано?
Читая археологические отчеты со скрытой завистью, которую и должен испытывать библиотечный червь, представляя себе полную восторга работу настоящих исследователей, я, тем не менее, никак не мог понять – что же из всего этого следует?
Что из того, что в торфяном слое Харде-седе было обнаружено древко простого лука, дощечки с круглыми и квадратными отверстиями, плоские личины богов с прорезанными «глазами» и «ртом», иглы для вязания сетей, «остатки круглого сосуда, сшитого из бересты»? Береста, положим, важна (вспомним берестяной туесок), но ритуальные ложки из моржовой кости и оленьего рога, бело-бронзовая лапчатая подвеска и миниатюрная бронзовая бляшка, сломанный кремневый наконечник стрелы и отщепы из кремня, следы металлургического производства «в виде железных шлаков и сплавившегося в стекловидную массу песка» – к чему они? Да, мы узнали теперь о землянках и охотничьих стоянках какого-то примитивного народа: но ничего такого уж волнующего в этом нет. Непонятно, собственно, откуда берется вся та поэзия волшебства, которой пронизаны ненецкие предания о сииртя. Ведь не будь этого волшебства, этих странных встреч с ними на стыке миров – никакой бы загадки и не было…
И все же мне посчастливилось разыскать один текст, охватывающий огромный массив сведений и усложняющий проблему настолько, что в ней кое-что начало проясняться. Речь об уже упоминавшейся работе Л.В. Хомич. Она содержит важнейшие выводы, в изложении которых нам не избежать обширных цитат, которые не позволят нам соскользнуть в вольные интерпретации.
Прежде всего, – задается вопросом автор, – что означает отождествление сииртя с «чудью»?
Общим мнением является то, что чудь – название какого-то финского племени. Существуют, однако, и другие точки зрения. Одна из них была в специальном докладе сформулирована В.Н. Чернецовым, работы которого положили начало «археологическому» периоду в изучении сииртя. На основании сходства археологического материала, относящегося к III тысячелетию до н.э. от Карелии до Лены он предполагает, что в это время «на пространстве между Уралом и Енисеем на базе взаимодействия частей уральского (точнее, праугорского) населения, праюкагиров и, возможно, каких-то частей древнейших самоедов, происходило формирование пралопарей, расселившихся постепенно на запад…» «Выявление рядом ученых сходства между саамским, самодийским [55 - К языкам самодийской группы принадлежат языки ненцев, энцев, нганасан, селькупов, а также несколько исчезающих и мертвых наречий, известных только в словарных записях 18–19 веков.] и юкагирским языками делают такое предположение еще более убедительным…» «Имеется ряд данных, которые позволяют связывать сихиртя с какою-то частью протолопарей (саамов), оставшихся на территории Припечерья после того, как основная часть их двинулась дальше на запад и заселила Карелию, Кольский полуостров и север Скандинавии…»
При этом – указывает далее Л.В. Хомич:
1) Известно, что саамы еще в сравнительно недавнее время жили значительно южнее, заселяя, в частности, Прионежье. Зафиксирован факт переселения коми и ненцев с восточного берега Белого моря на Кольский полуостров в середине ХIХ века. Следовательно, подобные переселения могли происходить и ранее.
2) Старое название ненцев – самоеды – наиболее вероятно произошло от сочетания слов «саамэ-една» («земля саамов»). К этому склоняется сейчас большинство ученых.
3) Близость ненецкого языка и языка сииртя может быть объяснена тем, что сииртя (протосаамы) некогда говорили на самодийском наречии.
4) Низкий рост сииртя подтверждает предположение о родстве их с саамами, так как саамы – самый низкорослый народ Севера. Мужской скелет сииртя, обмерянный Чернецовым, имеет рост 159 см и головной указатель 82, соответствующий саамскому.
5) Некоторые замечания путешественников, например, ван-Линсхотена о том, что в районе Югорского шара он видел пожилого «самоеда» с пятиконечной звездой из шерстяной ткани на голове, подталкивают выводы в ту же сторону: сииртя несомненно были родственны саамам, ибо такой головной убор встречается только у саамов, ничего похожего нет ни у одного из северных народов.
Что же из этого следует? Текст этот не легок для прочтения и полон намеков, которые нелегко распознать, не погрузившись в проблему с головой. Но из него должно быть по крайней мере ясно, почему ненцы и сииртя понимали друг друга. Движение «протосаамов» через горло или в обход Белого моря на Кольский полуостров, в Лапландию, приоткрывает нам еще один горизонт. Через Лапландию и своих ближайших родственников, саамов (связь с которыми была разорвана, конечно, только в историческое время в результате сильного напора с юга русских и ненцев) сииртя оказываются причастными к загадочной цивилизации, по древности сопоставимой с цивилизацией Древнего Египта, но понятной еще меньше. По всему северу Европы – от Лапландии до Нормандии – цивилизация эта оставила мегалиты – загадочные сооружения из камня: менгиры, дольмены [56 - Дольмен – от бретонского tol – стол и men – камень. Древние погребальные сооружения, сложенные из огромных каменных глыб и плит, весом до нескольких десятков тонн; сверху покрытые одной или несколькими плитами. Некоторые дольмены использовались для погребений на протяжении сотен лет. Менгир – от бретонского men – камень и hir – длинный. Простейший вид мегалитических сооружений, состоящий из одного блока, вертикально вкопанного в землю. Иногда составляют длинные аллеи или расположены по кольцу. Крупнейший менгир, находящийся во Франции, при высоте 20 метров весит 300 тонн. Лабиринты – сложные центростремительные рисунки, выложенные на земле при помощи камней, имеющие, как и все мегалитические постройки, ритуальное значение. Сейды – каменные плиты, поставленные на три небольшого размера камня. Встречаются на Кольском полуострове.], каменные галереи и лабиринты, сейды и, наконец, сложные постройки из гигантских монолитных блоков, кромлехи, среди которых более всех известны Стоунхендж и Эйвбери. Мегалитические сооружения встречаются во всем мире, кроме Австралии, но поскольку они, как правило, привязаны к морскому побережью, в изучении их подразделяют на множество зон. Окраина европейской мегалитической цивилизации приходится на Соловки (где сохранились прекрасные «лабиринты» и загадочные кучи камней, насыпанные вдоль берега моря); отсюда через Кольский и Скандинавию «камни» стекают на юг – в Данию, во Францию и еще ниже – в Испанию даже.
На Соловках же мы обнаруживаем удивительный топоним: «Колгуев» – название мыса соловецкого острова Анзер. Через него остров Колгуев породнен с Беломорьем своим воистину странным, нигде более не встречающимся и толком ни с одного языка не переводимым названием, ключик к которому тоже подбирается, похоже, только в саамском языке (и, соответственно, языке сииртя). Тогда мыс Колгуев на Анзере – остаточек того «моста» по которому сииртя-саамы шли когда-то на запад; тогда становятся понятными и те волшебные качества, которым наделяют этот народ ненецкие предания. Лапландия все-таки издревле считалась волшебной страной. Из Лапландии выписывал в Москву знахарей-шаманов Иван Грозный; с Лапландией связаны представления о Деве-Стуже, трансформировавшиеся потом в образ Снежной Королевы, в сказке о которой присутствует и добрая волшебница-лапландка… Тут до сих пор стоят сейды – громадные глыбы, покоящиеся на трех небольших, с кулак, камушках (в свое время их нелепо пытались истолковать в естественнонаучном ключе, как фигуры выветривания). Я видел сейды на горе Чуна-тундра и хотя в ту пору более доверялся веселому Бахусу, чем тяжким северным святыням, вид их поразил меня странной смесью восторга и ужаса. Если бы я способен был тогда к более тонкому чувствованию, я бы наверное сказал, что среди этих древних камней, возвышающихся на голом склоне горы, высоко парящей над окрестностью, я испытал необъяснимый «страх и трепет».
Тут мы вплотную подступаем к порогу, за которым дальнейшие рассуждения могут быть с негодованием отвергнуты читателем, как грубая мистическая мешанина. Я предлагаю этого не делать. Хотя бы потому, что мы, похоже, очень уже близки к загадке, которую продолжаем не понимать на уровне исходных данных. Иначе говоря, мы не воспринимаем ни сведения, которые имеются в нашем распоряжении для решения этой загадки (поскольку они могут быть предъявлены нам в совершенно непривычной для нас форме), ни того, что же, все-таки, следует нам разгадать – ибо эта тайна не бумагой и не словом открывается, а только личным прикосновением к ней. Она требует соучастия. Она небезопасна.
Настала, пожалуй, пора упомянуть об Александре Васильевиче Барченко. Ранние книги его есть в библиотеках и каждый, кто не сочтет за труд их прочитать, убедится, что имеет дело с совершенно здравомыслящим человеком, хорошо знающим Север. В 1921 году, будучи председателем научного совета в мурманском отделе народного образования, он организовал экспедицию в заселенные лопарями районы Кольского полуострова, где было распространено странное заболевание, между русскими называвшееся «меряченье» – встречающееся еще на Севере под определением «арктической истерии». Симптомами заболевания были постепенно наступающая невменяемость к окружающему с одновременной способностью предсказывать будущее, разговаривать на незнакомых языках, исполнять любые приказания. Удар ножом не приносил вреда человеку, находившемуся в этом состоянии… До революции А.В. Барченко занимался изучением телепатии и гипноза, что, очевидно, определило выбор места для странных экспедиционных изысканий. Вернувшись из Лапландии, Барченко прочитал обширный доклад в Институте мозга и высшей нервной деятельности, весьма заинтересовавший академика Бехтерева. Барченко высказал предположение, что саамские шаманы – нойды – являются последними живыми хранителями знания очень древней цивилизации, которая некогда охватывала весь северный пояс Европы и воздвигла каменные сооружения, значение которых с таким трудом истолковывается нами. Он предположил, что они использовались для ритуального погружения человека в транс (непосвященными истолковываемый как болезнь «мерячения»), в котором его сознание радикально изменяется, прорываясь в иное пространство-время-язык…
Исследования А.В. Барченко, ставшего сотрудником Института мозга, с конца 20-х годов были засекречены ОГПУ. В 1937-м он был арестован, в 1938-м – расстрелян. Материалы, подготавливаемые им для книги «Дюнхор», в которой он намеревался рассказать о своих открытиях, после ареста бесследно исчезли…
Теперь ответь – что было мне делать со всем этим? Положим, я обладал множеством сведений о сииртя, но приближали ли они меня к разгадке их тайны? Да и что было бы разгадкой? Я, пожалуй, догадывался: в конце концов и сам я побывал в местах премного любопытных, видывал и Сииртя-седе и Большое Сердце. Но мы с Петькой не дошли до Сердца и не прислушались к его пульсациям, мы не вопросили окрестность и не получили ответа. Ибо прикосновение к тайне и было бы ответом, который я мог бы добавить ко всей этой истории. Но для этого надо было поехать вновь на остров. И прикоснуться…
Я очень плохо соображал. Я пытался понять, что предстоит мне сделать, что для этого нужно? Получалось, что ничего. Никаких специальных приспособлений. Ни диктофона, ни фотоаппарата. Скорее с собой надо было сделать что-то, но что – я не знал. Несомненно, речь шла о свойствах пространства/времени, пространстве и времени предания, куда надо было бы мне влезть, чтобы встретить сииртя. Все дело в том, что в предании прошлое как бы не совсем проходит: оно словно сливается в другое измерение, в параллельный мир, под землю, куда, однако, можно найти ход и отсюда, из нашего мира. Ход открывается не всем и не всегда, но принципиально соприкосновение двух миров возможно. Есть определенные места, где может открыться лазейка; есть предпочтительное время – суток или года – когда контакт делается наиболее возможным…
Главный вопрос: верю ли я сам во все это? И как могу я верить, видя, что и сами-то ненцы верят с трудом, еле-еле удерживаясь от того, чтобы по нашему подобию объявить свои легенды «просто легендами», куда нет и не может быть никакого «входа»?
Помню, как мы говорили о сииртя и Алик сказал с какой-то отчаянной надеждой: «может быть, один-два еще живут где-нибудь…» Да, вся трудность в том, чтобы поверить. Приняв сказочные законы всерьез, в конце концов столкнешься с действительностью, которая так или иначе заставит считаться с собой – в этом я не сомневался. В чем я сомневался – так это в том, хватит ли у меня на это сил. Но делать нечего – летом 1997 года я отправился на Колгуев в третий раз.
И хотя цель моей командировки была определена достаточно четко для того, чтобы различные инстанции, в том числе управление погранвойск и краевая администрация способствовали ее выполнению, главным сокровищем моего багажа, единственной вещью, без которой мне нечего было делать на острове, был маленький колокольчик, который ты, возлюбленная сердца моего, дала мне в дорогу. Если читатель помнит, сииртя очень любили колокольчики: и если уж они должны были откликнуться, то на что еще, как ни на его зов?
Василий Голованов. Остров. (страница 19 из 25)-Читайте книгу здесь,кого заинтересовало.