[показать]

Период Нары (719–784) характеризовался мощнейшим наступлением на Японию китайской цивилизации. Вместе с буддизмом с континента на острова были завезены китайские книги, китайская одежда, китайская архитектура, китайские законы, китайские формы правления. Буддийские монахи постоянно вмешивались в жизнь двора, поучая и требуя соблюдения ритуалов, зародившихся где-то далеко, — то ли в Китае, то ли в Индии. Руки императора были буквально связаны этими ограничениями.
 

Однако к концу VIII века ситуация стала меняться. Танский Китай вступил в полосу упадка. Моря, отделявшие Японию от континента, облюбовали пираты, грабившие и убивавшие мореходов. В 838 году из Японии в Китай пробился последний корабль. Связи между двумя странами прервались на полтысячелетия.

И тогда японцам не осталось ничего другого, как «переваривать» полученные из Китая знания и ценности, приспосабливая их к собственным воззрениям и потребностям. В Стране восходящего солнца начался принципиально новый виток цивилизации, кардинально отличавшийся от периода Нарского буддизма. Что ж тут удивляться, что и столица страны была перенесена на новое место, подальше от строгого присмотра со стороны ортодоксально настроенных буддийских бонз, обосновавшихся в монастырях Нары.

[показать]

Каким же стал образ жизни в новой столице — Хэйане (такое название в те годы носила императорская столица Киото)? Приведем цитату из трудов знаменитого российского востоковеда Николая Конрада: «Блестящее развитие цивилизации, высокий уровень просвещения и образованности, роскошь и утонченность быта и обихода, необычайное развитие общественных взаимоотношений, сложный и многообразный политический аппарат, процветание искусства и ни с чем не сравнимый блеск литературы…»

Отметим, что речь идет не о современном Киото, а о средневековом Хэйане, эпоха которого длилась с 794 по 1185 год. Для сравнения можно припомнить, что в это же время Европа была погружена во мрак кровопролитных войн, религиозных столкновений и феодальных междоусобиц — в Испании, во Франции, в Англии. Начались первые крестовые походы. В Китае шла крестьянская война. Боевые действия сопровождались голодом, эпидемиями болезней. Русь до принудительного крещения в 988 году поклонялась Перуну и другим идолам. По степям бродили орды кочевников — хазар, печенегов, касогов, нещадно грабивших земледельцев. Своей письменности у русичей еще не было (первая русская летопись была написана лишь в XI веке).

А в это время в Хэйане устраивались поэтические конкурсы, любовная лирика достигла необычайного расцвета, возводились дворцы и виллы, ставшие шедеврами мировой архитектуры.

Однако прежде чем разбираться в особенностях Хэйанской цивилизации, следует определить ареал ее существования. В Х веке население Японии составляло примерно 5,5 млн. человек. На территории Хэйанкё, то есть в самой столице, насчитывалось около 100 тысяч жителей, что, кстати, намного превышает соответствующие показатели для европейских столиц. Но та жизнь, о которой писал академик Конрад, была характерна лишь для Хэйанской аристократии, обосновавшейся на сравнительно небольшом пространстве вокруг императорского дворца. Таких вельмож в Хэйане проживало около 5 тысяч человек (без учета членов семей). Значит, из 5,5 млн. японцев 5495 тысяч жили совсем иной жизнью. Академик Конрад не уставал подчеркивать это: «В эпоху Хэйан рядом стоят: варварство и утонченность, роскошь и убожество, высокая образованность и невежество, прекраснейшие произведения прикладного искусства и примитивнейший предмет обихода, изящный экипаж и непроходимые дороги, блистательный дворец и утлая хижина, один цветущий город, распланированный по последнему слову строительной техники, и почти первобытные поселения…»

[показать]

Однако сегодня мы обратимся к жизни упомянутой выше придворной знати, к пяти тысячам аристократов, составлявших своеобразный социальный анклав на территории средневековой Японии.

Императорский двор и его ближайшее окружение формировались из представителей знатных родов. Еще в 815 году были составлены родовые списки, своего рода пантеон, на вершине которого находилась богиня Солнца Аматэрасу, прародительница императорского рода. Всего в списках было зафиксировано 1182 рода (сравните со столбовым дворянством на Руси). Примечательно, что в рядах знати практически не было воинов, которые в Хэйанской Японии не пользовались сколько-нибудь серьезным авторитетом. Да это и понятно. Внешних угроз Япония в то время не ощущала, а вялотекущая борьба с воинственными племенами на севере архипелага не требовала талантливых стратегов. Наиболее успешных полководцев награждали присвоением незначительного придворного ранга.

Всего таких рангов и их подразделений было около тридцати. Присвоить один из пяти высших рангов мог лишь сам император. Остальными назначениями занималась служба двора. Ранг аристократа чаще всего не зависел от его личных качеств и даже заслуг. Все определялось рангом родителей или других ближайших родственников. Поэтому можно сказать, что высшие ранги в империи были наследственными.

Чем выше ранг, тем выше статус и сопровождавшие его льготы и прерогативы. Это сказывалось буквально во всех жизненных сферах. Ранг определял, какой коляской или какими носилками мог пользоваться его обладатель, то же относится к размеру и местоположению его резиденции (чем выше ранг, тем ближе к императорскому дворцу). Даже высота столба у дверей, где указывалось имя владельца дома, впрямую зависела от ранга. А что уж говорить про наряды (их количество, покрой и расцветки), позволенные для одних и недостижимые для других аристократов. Все было тщательнейшим образом прописано. Обладатели трех высших рангов могли обмахиваться веером с 25 складками, для 4-го и 5-го рангов резервировались веера с 23 складками, для остальных — с 20-ю.

Вне зависимости от поста, который занимали представители знати при дворе, внешние события их мало затрагивали. Проблемы сбора налогов и сохранения порядка в столице лежали на плечах мелких чиновников, не смевших беспокоить свое начальство «пустяками». Соответственно, и пребывание на службе вряд ли можно было считать обременительным. «Трудовая деятельность» сводилась к обмену слухами, интригам, чаепитиям, участию в придворных церемониях.

Как оценить успешность такого работника? Конечно же, не по результатам труда. Критерием оценки становилась эстетика демонстрируемого им поведения, правила хорошего тона, который служил высочайшим мерилом в Хэйанском обществе. Балом в столице правил культ красоты. Это касалось как манеры одеваться, так и макияжа. Например, аристократы считали, что белые зубы выглядят вульгарно. Поэтому женщины Хэйана, да и многие мужчины покрывали зубы черной краской. Эта традиция (хагуро) сохранилась до 70-х годов XIX века. Идеальными считались круглое одутловатое лицо с маленькими глазками, пухлое телосложение. Кожу покрывали несколькими слоями пудры, чтобы добиться идеальной белизны. Мало кто из аристократов рисковал появиться на людях с ненапудренным лицом. Ведь бледность кожи была неоспоримым свидетельством знатности и богатства, позволявших человеку проводить время не под палящими лучами солнца, а в расслабляющей обстановке дворцовых интерьеров, вилл и садов.

[показать]

Для женщин постоянным занятием была борьба с бровями, которые вырастают не на том месте. Их надо было выщипать, а новые нарисовать жирной краской несколько выше. А сколько суеты с волосами! Идеальный вариант для мужчины — узенькие усы и тощая, в несколько волосков бородка. Совершенно неприличным считалась демонстрация какой-либо растительности на теле. Даже занимаясь сексом, мужчины, да и женщины, сохраняли на теле одежды, чтобы не шокировать партнера видом волосяного покрова.
Вид обнаженного тела в Хэйане считался отвратительным. Несмотря на жаркий и влажный климат, вельможи и их подруги рядились в 5–6 кимоно, надевая их одно на другое, но так, чтобы нижние слои чуть-чуть выглядывали из-под верхних. При этом было чрезвычайно важным соблюсти изящное сочетание расцветок выглядывающих наружу тканей. Умелое сочетание свидетельствовало об изысканности вкуса, неудачное — о неспособности человека находиться в приличном обществе. Малейшая ошибка в колористике или длине рукава могла бесповоротно разрушить репутацию.

Конечно же, вельможа обязан был красиво одеваться, умело двигаться, играть на музыкальных инструментах, рисовать. Самым ярким показателем возвышенности натуры считался почерк. Юношей с детства обучали китайской письменности, а также ее каллиграфическому исполнению. Коряво написанная записка могла стоить аристократу не только отказа в свидании с дамой сердца, но и потери должности.

Подразумевалось, что любой чиновник, не говоря уже о знати, обязан обладать навыками стихосложения. Стихотворная форма приветствовалась даже в служебной переписке. Более того, поэзия считалась идеальным средством доведения до собеседника своих мыслей, чувств, ощущений. Мужчина был просто обязан знать наизусть тысячи стихов из китайской литературы, чтобы в нужное время вставлять цитаты в разговор, подхватывать стих, начало которого было произнесено собеседником. Но и это не все. Обязательным для знатного мужчины было умение ответить на стихотворное обращение собственным экспромтом, связанным с предыдущим тематически, содержать поэтический намек, аллюзию. В эпоху Хэйан и даже несколько раньше в Японии сложилась собственная стихотворная форма (вака— дословно «японская песня»), основанная не на рифме, а на количестве слогов. В вакаи х должно быть 31. Она заменила считавшуюся ранее модной форму канси (стихотворение, написанное японцем по-китайски). Были определенные прописи, предписывающие вводить в вака возвышенные темы природы, времени года, любовных страданий. А вот любые включения в текст тем из грубой, повседневной жизни считались для поэта табу.

Примечательно, что ношение многослойной одежды даже в жаркие дни не понуждало жителей великосветского Хэйана регулярно омывать тело, уничтожая запах пота. Для этого у благородных дам и господ был другой метод — умение пользоваться различными отдушками. Искусство составления нужного аромата было столь же необходимым для хэйанца, как грамотность. В саду дворца и на виллах регулярно проводились соревнования парфюмеров-любителей. Участвовавшим в этом аристократам надо было опознать запах того или иного благовония и собственноручно сотворить свой душистый состав. При этом полученный аромат должен был соответствовать теме — времени года или суток, содержанию прозвучавшего стихотворения.

Столь же необычной, даже уникальной была и семейная жизнь в Хэйане. В отличие от остальной Японии в этом анклаве царило многоженство. Семейные узы заключались не по любви, а исключительно в политических интересах заинтересованных в этом родов и кланов, причем одним из главных ограничений при этом служило соотношение придворных рангов жениха и невесты. Первые браки заключались едва ли не в отрочестве. Так, герой романа хэйанской писательницы Мурасаки Сикибу принц Гэндзи предстает перед читателем в возрасте 17 лет. К этому времени он был женат уже 5 лет.

После свадебной церемонии жена, как правило, не переезжала в дом мужа, а оставалась с родителями. К ней время от времени заскакивал с визитами муж, но не слишком часто. Отговорок существовало множество. И прежде всего — позаимствованная из Китая наука геомантия, связывающая различные аспекты человеческой жизни с географическими и астрологическими факторами. Если, скажем, дом жены находился к северу от дома мужа, тот вовсе мог не посещать свою супругу из-за того, что северное направление считалось неблагоприятным и даже опасным.

Что же оставалось замужней женщине? Сидеть в своей комнате, в полумраке, создаваемом раздвижными ширмами, и ждать мужа. Или кого-либо другого. Ведь многоженству мужчин у жен был свой ответ — большое число любовников. По закону измена мужу считалась преступлением, хотя и моральным. За явное нарушение семейного кодекса неверную жену могли сослать в буддийский монастырь. Бывали даже случаи вынужденного самоубийства. Но на практике женщине надо было лишь соблюдать определенные нормы приличия. Этому, кстати, способствовал постоянный полумрак, царящий в женских комнатах. Можно поверить современникам, утверждавшим, что женщина подчас остается неуверенной в том, с кем провела предшествовавшую ночь — в сумраке затененных ширмами комнат так трудно разобрать черты лица.

Любовные встречи зарождались просто. Придворному достаточно было заметить красивое личико в окошке паланкина и проследить за ним. Далее пышущий страстью человек посылал даме изящно написанное стихотворное письмо. Женщина оценивала весь спектр требований эстетики — цвет и надушенность бумаги и конверта, почерк, достоинство стихов, элегантность пылких намеков, соответствие духу послания веточки цветов, приложенной к письму. Тактичность послания свидетельствовала о принадлежности автора к той или иной ступени придворной иерархии. И тогда женщина (или девушка) готовила ответное письмо, в котором могло содержаться и приглашение нанести ей формальный визит. Первое свидание проходило в затененной комнате, разделенной ширмами, сквозь которые в лучшем случае можно было разглядеть лишь силуэт собеседника. Если встреча проходила к взаимному удовлетворению, то мужчина уходил домой, откуда немедленно отправлял даме сердца поэтическое послание (опять же с соблюдением всех норм этикета). Недовольная встречей женщина могла промолчать, тем самым положив конец этой истории. А при наличии заинтересованности — написать ответное письмо с легким намеком на возможность дальнейших встреч. Предварительная стадия при этом считалась завершенной, и будущему любовнику предстояло тайно пробраться в сад, а далее — в комнату женщины.

[показать]

Постоянное пребывание в собственных апартаментах, изредка прерываемое приятными свиданиями, привело и еще к одному поразительному для этой эпохи явлению. Хорошо образованные женщины обращались к ведению дневников, а наиболее одаренные — к написанию художественной литературы. При этом если мужчины-придворные писали свои стихи и официальные документы на китайском языке (весьма архаичном и стилизованном, употребляя заимствованные с континента иероглифы весьма специфически), то женщины, для которых знание китайкой классики не было столь строгим требованием, писали на родном языке, используя при этом слоговую азбуку кана(всего 50 знаков, являющихся упрощенным изображением некоторых иероглифов или их частей). Поэтому мужчины в подавляющем большинстве (были, конечно же, и исключения) писали посредственные стихи, подражавшие китайской классике, а женщины — великолепную прозу, романы и повести, впрочем, также насыщенные стихотворными вставками. Среди знаменитых писательниц того времени следует назвать уже упомянутую выше Мурасаки Сикибу, придворных дам Сэй Сёнагон, Идзуми Сикибу, Сугавара-но Такасуэ-но Мусумэ. Творчество этих великолепных представительниц литературного Хэйана и поныне, по прошествии целого тысячелетия, воспринимается читателями с интересом, а подчас и с восторгом.

Именно в те годы в полумраке Хэйана и родились многие принципы, составившие впоследствии славу японской национальной культуре. Именно тогда родилось уникальное эстетическое понятие моно-но аварэ (тайное очарование вещей).

Хэйанская мини-цивилизация (мини при этом относится отнюдь не к значению этого явления, а к масштабам населения, вовлеченного в него) не смогла сохраниться во всем своем блеске в последующих поколениях. C конца XII века Япония втянулась в беспрерывную череду феодальных междоусобиц, где главная роль перешла от изысканного придворного к грубому и малограмотному воину. Изнеженный анклав удивительных лириков — поэтов, музыкантов, архитекторов, устроителей садов, составителей ароматов, художников — распался. Но праздный Хэйан остался неповторимым в человеческой истории явлением, которое, словно Атлантиду, захлестнули волны жесткого прагматизма.