Концлагерь Эбензее (кодовое название «Цемент») был построен к ноябрю 1943 года в горной части Австрии, рядом с одноименным городком. Красоты там неописуемые. Озеро Траунзее, огромное, глубокое, с чистой прозрачной водой. Горы вокруг, с лесами на склонах и снежными вершинами.
Именно горы послужили причиной сооружения концлагеря. Когда англичане стали бомбить немецкие военные заводы, Гитлер отдал приказ – соорудить цеха в местах, недоступных для авиации. Штольни в горах, глубокие, защищенные сверху огромным горным массивом, вот была цель нацистов. Поэтому в лагерь со всех концов Третьего рейха стали свозить мужчин, которые могли бы производительно работать, вгрызаться в горные породы, углубляя большие норы для будущих заводов.
Так мой дед Соколов Григорий Александрович был переведен из Заксенхаузена в Эбензее зимой 1943 года.
Этот лагерь, точнее его условия проживания узников, были хуже, чем в Заксенхаузене, но лучше, чем в Маутхаузене. В последнем был просто конвейер смерти. А тут немцы немного оберегали заключенных – кому-то надо было выполнять тяжелую работу. Но все равно, за провинности – убивали, крематорий в Эбензее работал без перерыва. За 16 месяцев существования лагеря там погибли около 9 тысяч человек. В нем тоже была своя лестница смерти, эсэсовцы заставляли бегать по ней вверх с тяжелым камнем на плечах. Того, кто спотыкался и падал – убивали.
Но больше всего люди страдали от работ в шурфах. Тяжелые отбойные молотки, беспрерывная работа лопатой, грузили породу в вагонетки, вывозили наружу; пыль забивалась в легкие, вызывая туберкулез.
Дед выжил благодаря тому, что не курил. Свою ежедневную порцию табака он менял на хлеб. Заядлые курильщики долго не протягивали, рацион питания был очень скудным.
В одном блоке с моим дедом находились два известных человека. Один из них – бывший секретарь обкома партии Ялты (в моем романе «Стеблин»), и бывший разведчик Лев Маневич («Каневич»). Оба погибли, на глазах моего деда. Первого забил до смерти палкой эсэсовец, второй умер от заворота кишок 5 мая 1945 года, когда американцы развернули полевую кухню и он сразу съел полную тарелку супа.
После освобождения деда держали в концлагере еще два месяца, проверяло НКВД. Лишь в июле вернулся он в родные края.

…Наша машина подъезжает к Эбензее. Перед городком – несколько подземных туннелей, неожиданно для меня, так как на карте их нет. Красиво. Слева искрится водой озеро Траунзее, справа нависают горные массивы. Наконец, приехали!
[показать]

Теперь – только по указателям, коричневым табличкам со словами «KZ Ebensee».
Поворачиваем вправо, и вот они, ворота лагеря, так хорошо знакомые по снимкам.

[показать]

[показать]

Лагерь снесли, вокруг выстроены частные дома. Раньше это место выглядело так.

[показать]



Неподалеку – мемориальный камень с напоминанием названия лагеря.

[показать]

И совсем близко от него – мемориал.

[показать]

Он небольшой в сравнении с Маутхаузеном. Но вот почему-то дед намного больше рассказывал именно об Эбензее.

[показать]

Список погибших.
[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]

Мы одни с Мариной бродим по бывшему лагерю. Тишина вокруг, поют птицы. На фото видно, что люди не забывают это место, приносят цветы.
Так Эбензее выглядел в те страшные годы.

[показать]
[показать]

А так – заключенные.

[показать]

[показать]

[показать]

[показать]
[показать]

Крематорий.

[показать]

Убитые.

[показать]

Дед однажды рассказал мне эпизод, когда смерть чудом миновала его. Из строя выводили людей для расстрела. И рука эсэсовца легла на плечо деда: «Du»! ( «Ты!»)
Но стоявший рядом его друг, безнадежно больной туберкулезом, неожиданно вышел из строя и сказал: «Давай меня вместо него!» И был расстрелян через минуту.
Этот эпизод я описал в своем романе так:

Номер девять тысяч десятый Яков Штейман стоял на аппельплатце, опустив голову и с трудом сдерживая дрожь в коленях. Перед длинным строем заключенных прохаживался лагерфюрер Отто Крамер. С собакой и двумя светловолосыми детьми – мальчиком лет четырнадцати и девушкой лет шестнадцати. Мальчик был одет в форму гитлерюгенда – высокая фуражка с козырьком, на серую рубашку надет черный мундир, кожаный ремень, черные брюки типа галифе, сапоги с коротким голенищем. На груди ярко блестел красивый ромб – знак гитлерюгенда, сверху и снизу малинового цвета неправильные треугольники, по бокам – белые квадраты, в центре черная фашистская свастика. На втором значке изображалась та же символика, но как бы под ней были скрещены две винтовки, и всё это крепилось на большом черном круге с ровными линиями, как на мишени. Знак обозначал – за стрельбу.
Девочка, точнее, уже девушка, была одета в темно-синюю юбку чуть ниже колен, белую блузку с черным галстуком, прикрепленным к ней элегантной кожаной заколкой.
Яков Штейман, как и многие узники, сначала не понимали, зачем дети пришли вместе с комендантом. Но когда до них дошел смысл нахождения мальчика и девочки на аппельплатц, души людей наполнились ужасом. Накануне по лагерю стремительно разнесся слух: случилось покушение на Гитлера, рядом с ним разорвалась бомба, но фюрер остался жив! Заключенные тихо матерились, кляли неудачливых заговорщиков и вслух обсуждали, как бы они казнили Адольфа, будь на это их воля.
Естественно, все эти разговоры дошли до ушей Отто Крамера. Ярый поклонник фюрера, фанатик нацизма и садист пришел в ярость. Он решил по-особому, с небывалым «шиком» наказать узников Эбензее.

Когда лагерь был выстроен на аппеле, комендант громко объявил:
– Сегодня у меня два радостных события! Первое: мой фюрер остался жив после покушения подлых предателей! И второе: моей девочке исполнилось шестнадцать! Она вступила в Бунд дейче медель! Союз немецких девушек! Она включилась в борьбу фюрера, как и мой сын, год назад, вступив в гитлерюгенд! И сегодня они покажут вам всем, жалким подобиям людей, что значит быть юным борцом за дело великого вождя Третьего Рейха! Грет! В честь дня рождения выбери 16 человек! А ты, Ханс, четырнадцать ублюдков! Ты младше сестры на два года, ха-ха-ха-ха-ха!

Люди угрюмо наблюдали, как мальчик и девочка по очереди выбирали жертвы. Люди по команде выходили на двадцать шагов перед строем, обреченно горбясь, замирали там в ожидании. Яков заметил, что мальчик старается выбирать евреев. Девочка чуть отстала от него, с задумчивым видом разглядывая лица людей. Наконец, она стала решительно тыкать пальчиком: «Ты! Ты! Ты! И ты! Выйти из строя!»
Дети приближались к месту, где стояли узники девятого блока. Люди напряглись, опустили головы, стараясь не смотреть в лица отпрысков Крамера. Лишь двое – Каневич и Соколов держались прямо, как будто безразлично глядя на группу эсэсовцев, что с интересом наблюдали за зрелищем.
– Ты юде!? – палец мальчишки коснулся плеча Якова Штеймана. Тот вздрогнул и отрицательно помотал головой.
– Врешь! Ты наверняка еврей! – оскалился пацан.
– Его зовут Николай Ветров! – вдруг произнес Соколов. – Он русский.
Парень быстро перевел взгляд на Ивана. Глаза сузились, жесткое выражение лица, которое он старался себе придать, теперь превратилось в подобие выражения маленького оскаленного зверька.
– А тебя как звать? – спросил Ханс.
– Так же, как и тебя. Только по-русски. Иван… – ответил Соколов.
– О! Замечательно! Я буду стрелять своего тезку! – развеселился гитлерюгенд. – Выходи из строя!
В этот момент к нему подошла сестра. Она с интересом разглядывала Штеймана и Соколова.
– Что, Ханс, ты уже вовсю беседуешь с недочеловеками? Выбрал? – засмеялась девочка.
Она была красива, эта медхен. Пышные светлые вьющиеся волосы падали на плечи, уже сформировавшаяся грудь сильно натягивала белую блузку, тонкие длинные пальцы, стройные ножки, узкая талия. Облик портили светлые голубые глаза, какие-то неживые, как будто нарисованные, безразлично-пустые, словно у куклы.
– Да, выбрал! Буду стрелять русского Ивана, своего тезку! Он мне понравился. Не опускает взгляда.
Брат и сестра рассмеялись. Смешок раздался и со стороны группы эсэсовцев во главе с лагерфюрером.
Внезапно строй всколыхнулся. Перед мальчишкой возникла худая фигура узника из Питера.
– Я тоже Иван! Меня стреляй, коль такова твоя воля!

У Грет и Ханса синхронно приподнялись от удивления брови. В этот момент стало особенно заметно их сходство с папашей.
– Ты тоже Иван!? Но почему?? Я тебя не выбирал! Ты можешь встать назад и сохранить себе жизнь! – удивился пацан.
– Нет! Стреляй меня, сукин ты сын, богу в душу твою мать и папашу твоего! Будьте вы прокляты, ироды, сил моих больше нет терпеть!
Сидоров громко закашлялся, зажал рот ладонью, болезненно сморщился. Дети отпрянули. Ханс оглянулся на отца. Тот сделал знак, и один из эсэсовцев быстро подошел к мальчишке, сунул ему в руки «Вальтер».

Пацан поднял пистолет.
Лагерь замер. Сухой выстрел. Пуля попала точно в сердце Ивану Сидорову, тот дернулся от выстрела назад, взмахнул руками и упал, больно ударив спиной по ногам Якову Штейману.
– Номер первый! – с перекошенным лицом, в запальчивом кураже выкрикнул гитлерюгенд. – Мне осталось выбрать еще троих! А тебе сколько, Грет?
– И мне троих. Пройдем дальше, Ханс. Вот там я вижу отчетливых евреев!

Спустя пять минут все двадцать девять несчастных были отогнаны к краю аппельплатца, разбиты на две группы и построены по одной линии. Мальчик и девочка соревновались в меткости стрельбы. Сначала Грет протестовала, потому, как у брата было намного больше шансов выиграть эту своеобразную дуэль. Но тот снисходительно уравнял шансы, дав сестре сделать несколько первых выстрелов. Три узника из её группы упали, обливаясь кровью. Девица целила исключительно в голову. Осталось по тринадцать человек.
Яков вздрагивал при каждом сухом щелчке выстрела, как будто не веря, что Смерть снова прошла мимо него, совсем рядом, задев его одежду; как будто ожидая, что в следующую секунду пуля прилетит и к нему, будет удар, а дальше – неизвестность. И никогда больше не будет Гиты, Доры и Хаси, а последним лицом, что он увидит в своей жизни, станет кукольное выражение глаз дочки лагерфюрера.
Со стороны группы СС после каждого удачного выстрела детей раздавались громкие аплодисменты и одобрительные возгласы. Сначала лидировал Ханс, раскрасневшийся, потный, возбужденный. Но потом, когда кончилась обойма, он слишком долго перезаряжал свой «Вальтер» и сестра стала его обгонять. В её строю оставалось лишь два узника, а у Ханса целых четыре.
Яков Штейман вздрогнул, когда ясно услышал сдавленный шепот Соколова:
– Ну почему они стоят там? Неужели нет никого, кто попробовал бы отдать свою жизнь не задаром? Как трусливые овцы…

И – случилось чудо. Словно мысль Ивана Соколова материализовалась, передалась по воздуху тем шестерым несчастным, что ожидали своей очереди умереть от пуль малолеток.
– Ааааааааааа! Бей их, души гадов! – высокий жилистый парень из соседнего восьмого барака внезапно помчался навстречу смерти. Грет вскинула свой парабеллум и выстрелила человеку в лицо. Но тот лишь мотнул головой, словно отгоняя назойливых мух, кровавыми точками заполнивших щеки, нос, глаза и, протягивая длинные руки к белоснежной блузке девки, рухнул на неё. В ту же секунду остальные пятеро обреченных тоже ринулись на палачей. Затрещали автоматные очереди, весь лагерь грохнулся на пыльную землю. Соколов, рискуя получить пулю, приподнял голову, наблюдая за происходящим. Грета упала на спину и дико закричала, выпуская пулю за пулей в живот парня. Его тело дергалось каждый раз, но он все тянулся и тянулся кистями рук к шее девицы. Наконец, одна из пуль подбежавшего охранника попала парню в висок. Его отбросило влево, он замер в кровавой пыли, распластавшись, раскинув в стороны руки, ноги, откинув назад размозженную голову. Грет отползала от убитого на пятой точке, отталкиваясь левой рукой от земли, а правой продолжая стрелять в мертвого человека. Её блузка была забрызгана красным, вся замазана черной грязью, на синей юбке отчетливо виднелись темно-бурые кровоподтеки, спутанные светлые волосы, лицо, руки тоже были обильно испачканы кровью. Те пятеро несчастных, что в едином порыве побежали на Ханса и Грет, корчились в агонии. Они чуть опоздали со своим желанием, и у охраны были две-три лишние секунды для того, чтобы изрешетить их тела очередями из автоматов.
Пацан, весь бледный как блузка сестры перед началом акции, стоял с поднятым пистолетом и ежесекундно оглядывался на отца. Как бы спрашивая того: что делать? Тот брезгливо поманил его пальцем:
– Иди сюда! И дуру нашу захвати! Подними её с земли!
Он, этот четырнадцатилетний пацан, не знал в ту минуту, что заключенный из Ленинграда Иван Сидоров спас ему жизнь. Тот самый человек, который вышел из строя и был убит им за дерзость. Потому как за несколько секунд перед этим Иван Соколов твердо решил отдать свою жизнь за жизнь отпрыска майора Отто Крамера. Ему хватило бы двух секунд, чтобы броситься на юного садиста и свернуть ему шею…
Это желание, написанное на лице Соколова, смог прочесть только один человек. Когда угрюмая толпа узников блока номер 9 вернулась с работы в барак, Лев Каневич слегка толкнул локтем соседа и шепнул:
– Ты бы его… прямо там… перед строем?
Иван утвердительно кивнул и отвернулся. Яков вопросительно взглянул на Каневича. Тот улыбнулся, прижал указательный палец ко рту, как бы молча говоря: «Если понял, то помалкивай».

Комендантом лагеря был Антон Ганц ( в романе – Франц Нойман). Перед восстанием узников он сбежал из лагеря. И ему удалось скрыться от возмездия на целых двадцать лет. Пока на улице Штутгарта его не опознал один из бывших заключенных лагеря. А так Ганц жил и работал под чужим именем. Получил пожизненное заключение.

Восстание в лагере началось 1 мая 1945 года и продолжалось несколько дней. Отощавшие заключенные толпами носились по лагерю, выискивали и убивали охранников, капо и их помощников. Немцы почти все разбежались еще перед этим, когда провалилась попытка собрать лагерь в одном из шурфов, а потом взорвать вход туда и замуровать заживо всех.
В основном отыгрывались на капо. Дед рассказывал, как они с товарищами отыскали своего старосту – цыгана по имени Миха, на совести которого были жизни десятков людей. Этого цыгана они потащили к еще работающему крематорию и живого засунули в печь. Вот так люди мстили своим мучителям.

…Мы снова садимся в машину и едем смотреть те самые шурфы, которые прокладывали в толщу горы узники «Цемента».
Вот эта табличка показывает направление движения в шурф под названием «Выход льва». Именно оттуда должна была выползти готовая межконтинентальная баллистическая ракета «Фау-2».

[показать]

Оставляем машину у таблички, поднимаемся вверх.
Старая лестница в гору.
[показать]

Еще одна…

[показать]

И вот – та самая лестница смерти.

[показать]

Мы подошли к какому-то водопаду. Впечатление, как будто вход в шурф замуровали, и оттуда текут горные ручьи.

[показать]

[показать]

Начали спускаться вниз. И тут Марина увидела этот самый «Выход льва».

[показать]

Огромное отверстие в горе. Метров сорок вглубь ее, вход дальше замурован.

[показать]

[показать]

Рядом - еще один шурф.

[показать]

Их много, этих шурфов. Мой дед работал в номере девятом. Мы не стали искать остальные, так как день клонился к закату. Вот фото из интернета, чтобы вы имели представление, что именно строили заключенные в Эбензее.

[показать]
[показать]
[показать]

Мы уезжали из Эбензее с легким сердцем. От того, что побывали в местах, о которых часто заговаривал мой дедушка. Я теперь понимаю его – ему хотелось выговориться, выплеснуть из себя всю эту информацию, чтобы его душе стало легче. И представляю, как обидно было ему, когда его прерывали, - «слишком грустные вещи рассказываешь!».
И как бы он порадовался, узнав, что я написал по его рассказам роман, а потом побывал в этих местах, многое сфотографировал и заснял на видео камеру. А, быть может, он обо всём этом уже знает, всё видит с Небес и как бы помогает, «ведет» нас. Ибо поездка эта прошла просто замечательно, с ощущением помощи свыше, у нас все получалось, все исполнялось. Вскоре после Эбензее на горизонте рассеялись тучи, выглянуло солнце, которое нас сопровождало до самого Зальцбурга. Этот прекрасный город находится совсем недалеко от Эбензее, и поэтому заранее я решил посетить и его.
Но все же несмотря на то, что Вена и Зальцбург являются одними из самых красивых городов мира, поездка в эти два места – Маутхаузен и Эбензее запала мне в душу сильнее, памятнее, и я часто думаю о ней, больше, чем о других моих маршрутах.

В заключение – видео ролик. Очень сожалею, что однажды нашел в сети ролик, снятый американским солдатом 5 мая 1945 года, в Эбензее, и не скачал его. Автор ролика удалил свой аккаунт с You Tube, и теперь его уже вряд ли можно найти.