Между тем княжна Мери перестала петь.
Ропот похвал раздался вокруг нее; я подошел к ней после всех и сказал ей что-то насчет ее голоса довольно небрежно. Она сделала гримаску, выдвинув нижнюю губу, и присела очень насмешливо.

- Княжна,- сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся?..
- Вы должны презирать меня.
- Боже мой! – произнесла она едва внятно.
- Не правда ли, если вы меня и любили,
то с этой минуты презираете?
- Я вас ненавижу… сказала она.
Я поблагодарил, поклонился и почтительно вышел.

«Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтов



Дядюшка не уставал меня поражать. Такой радостный зашел, как будто и не его я видел всего-то несколько минут назад. Оленька, его увидев, заметно повеселела.
- Вы, молодежь, за стол садитесь. Я Вам сюрпризов наготовил.
- Неужто не один?
- А вот и не один. Первый у меня на кухне. Вас дожидается. Он вышел, а уже через минуту зашел с красивейшим пирогом.
- Собственного сочинения, – похвастался он. Пирог был с черникою и только из печи, по всей видимости.
- Да ты даже это умеешь? – восхитился я.
- Сбегай-ка нам чайку приготовь, Оленька.
- Я нам те травы заварю, что Ванька из Крыма привез, из Севастополя, по-моему. Ты любишь травяные чаи, Николка?
- Полезные, они, наверное. Люблю. Хотя и от кофе не отказался бы. Давай-ка я сам пойду заварю. Я травы хорошо заваривать умею.
Дядюшка на меня странно как-то посмотрел, но не сказал ничего. Я на кухню пошел. И вздрогнул – за столом сидел… Арсеньев, собственной персоной. Я шокирован был, аж присвистнул. Вот это да-а-а! Вот это настоящий сюрприз! Ну, дядюшка дает!
- Здравствуй! – говорю ему.
- Здравствуй, Николка.
Я чашки взял и в комнату вернулся. Не сказал ему ничего. Настолько удивился, что дар речи потерял. Одно только в голове крутилось – лучше бы я тебе, Оленька, не встретился никогда. Глядишь, и Арсеньева с Гершвильдом не было бы…
- Ну ты, Сереж, даешь. На все руки мастер. Даже сюрпризы создавать умеешь… Сыграй нам что-нибудь, Оленька. Давно я уже не слышал, как ты играешь.
Сам на кухню вернулся.
- Заходи, что ли, в комнату, Арсеньев. Что это ты тут один сидишь?
- Я Оленьку ждал.
- В комнате она. Проходи.
Мы зашли вместе. Оленька уже за пианино сидела, к нам спиной, нас не замечая.
- Она нам сейчас что-нибудь грандиозное исполнит, - торжественно пообещал я всем. - Ты слышал ли хоть, как она играть умеет?
Арсеньев молча пожал плечами.
- Она еще и поет превосходно, – сказал дядюшка. – Ты не слышал еще, как она петь умеет, Николка!
Оленька не слышала нас. Она уже тем временем начала играть какую-то милую, грустную, тихую и необыкновенно красивую мелодию. Эта музыка была настолько прекрасна, что все в комнате невольно замерли. Арсеньев сидел пораженный, словно только открыл ее для себя. Было видно, что он был потрясен Ее талантом. Да и сам я до этого вряд ли что-либо подобное когда-нибудь слышал. Даже дядюшка, который лучше всех ее знал, и тот оказался удивленным. Невероятная музыка самым чудным образом сочеталась с ее грациозностью, плавностью движений и красотой. Эти чудесные мгновения пролетели как-то слишком быстро, как всем показалось. Когда она перестала играть и повернулась к нам, она, наверное, не меньше нашего потрясена была: мы сидели притихшие, никто из нас слова проронить не смел. А она, Арсеньева увидев, побледнела вся, как мел белая стала. И я с болью в душе, с тоской какой-то пронзительной и глубокой, понял вдруг отчетливо и ясно, что не в Гершвильде, тут, наверное, было дело. Она, все-таки полюбила того, другого, которого после меня повстречала. Арсеньев тоже как-то побледнел, к ней подошел, руку ей поцеловал.

- Вы восхитительны, Оленька.
- Откуда Вы здесь?
- Я пришел поговорить с Вами.
- Хорошо, позже поговорим.

- Что это ты нам играла, Оленька? – спросил ее дядюшка.

- А это мой Вам сюрприз был. И тоже собственного сочинения.
- Неправдоподобный сюрприз. Тебе, Оленька, талант свой ни в коем случае зарывать нельзя. ЕГО СЛЫШАТЬ ДОЛЖНЫ. Зарывать в землю таланты – это грех большой. Идемте за стол, я уж накрыл на всех, – сказал я.

Дядюшка пирог свой разрезал, каждому в тарелку по кусочку положил, а Оленьке, которую больше всех любил, самый большой выделил.

Она счастливая сидела. Не знаю, чему радовалась больше – то ли тому, что ее оценили по достоинству, то ли тому, что у нее оба ее кавалера сейчас рядом были, а может, тому, что думала, что за столом собрались люди, искренне ее любившие.

- Ты нам что-нибудь веселое бы сыграла. Что-то у тебя вдохновение твое грустное
какое- то, хоть и красивое.
- Я Вам потом одну песню спою, веселую, чтоб настроение всем поднять.
- Тоже сама сочинила?
- Тоже, Николка.
- Ты нас уже заинтриговала, Оленька, – сказал дядюшка. – Уже ждем с нетерпением.
- Какие новости, Арсеньев? Что, Гершвильд, опять тебе поручение какое дал?
- Да уж, я от работы не бегаю, в отличие от некоторых, – хмуро ответил он мне.
- А что мрачен то так?
Он промолчал.
- Я, дядюшка, опять к разговору нашему вернуться хотел бы.
- Какому, Николка?
- Да вот по поводу того, что у нас сейчас в стране происходит. Вот Оленька с Арсеньевым искренне верят, что с помощью революции все поменять можно. А я, - на Арсеньева, да на таких, как он, глядя, сомневаться стал. Ну а Вы что об этом думаете?
- Ты мое мнение знаешь, Николка, хотя и я в чем-то сомневаться стал.
- Да в чем же, дядюшка? Не в том ли, что господ Оболенских – Воронихиных –Гершвильдов-Корольковских на Гершвильдов-Ивановых-Гершензонов-Сидоровых заменив, жить лучше станем?
- Тут я согласен с тобою вполне. Хотя изменения нужны, ты и сам это знаешь, Николка.
- Но какою ценою? И в чьих целях?
- В целях народа, будущего нашего.
- А позволят ли эти новые этому будущему свершиться, Сережа?
- Тут одному только Богу это известно. Но думаю, что мы с тобою одинаково на эти вещи смотрим.
- Ты, Николка, от дела-то не увиливай. Раз начал что-либо, до конца доводи.
- Я, Арсеньев, имею право такое – пересмотреть свое отношение ко всему этому и к тебе лично, и уйти, когда нужным сочту. Я тебе откровенно сейчас говорю, – ухожу я от Вас. И Гершвильду это передай.

Не получилось у меня тогда убедить их. Да и не стал я больше этот разговор продолжать.

- Ты прости меня, Николка, да я не для того пришел, чтоб отношения с тобой сейчас выяснять. И у меня ведь тоже свой сюрприз есть. Я пришел, дядюшка, чтобы руки ее у Вас просить.

Тут все опять замерли от неожиданности.
- Сегодня прямо какой-то вечер сюрпризов, – съязвил я.
- А не рано ли? – спросил его дядюшка.
- Нет, думаю, что не рано. Меня вот тут Николка подозревает сейчас в чем-то нехорошем. А ведь не прав он. Я люблю Оленьку и прошу ее женой моей стать.
- Ну, это уж ей решать, – ответил дядюшка.

Я сидел - ни жив, ни мертв ожидая, словно судья мой смертельный приговор мне готовил. И увидел по глазам ее, что уже приговор этот мне давно вынесен был. Похолодело у меня внутри все, оборвалось. Она, видимо, заметила это и произнесла:

- Я не могу Вам сейчас ответить, Арсеньев, тут время надо.

- Сыграй нам, Оленька, песню свою, что-то грустно на душе. Развесели! – попросил я ее.


Она за пианино села и спела нам что-то забавное на испанском, а припев почему-то на русском был. Песня действительно получилась задорная и веселая. Я слов теперь-то уж не помню, но смысл в том был, что эта песня развеселить нас всех должна была, чтобы нос не вешали. Все и вправду заулыбались.

- Ты, Оленька, сама решить должна. Я, конечно, Арсеньев, промолчу, о том, каков ты мне друг оказался, потому как ее счастье для меня важнее. Единственное, о чем я тебя предупредить хотел, – если ты хоть в чем-то ее обидишь, со мною иметь дело будешь. А меня ты знаешь, со мною лучше не связываться, себе дороже будет.
- Я, Николка, люблю ее, не прав ты.

- Смотри у меня!

Оленька сидела растерянная и смущенная, не знала, видимо, что сказать. Дядя тоже растерялся. Я книжку ее забрал и уйти, было, собирался, да перед выходом обернулся:

- Будь счастлива, Оленька! Ты молода, прекрасна, талантлива, помни о том, чего ты заслуживаешь. И песни у тебя красивые, и музыка. И голос великолепный! Мы к тебе еще на концерт придем, помяни мое слово. А людей плохих берегись. И никого не слушай. Мало ли дураков на свете. Многие люди сделать человеку гадость какую или подлость за счастье почитают. И настолько глупы, что не поймут никак, что, унижая других, – себя в первую очередь унижают. Но ведь это уже их проблемы. А ты свое дело, знай, делай, что любишь и во что веришь.
- Погоди, Николка!

Но я уже двери закрыл и на улицу вышел. Думал, что спокойнее буду, но и боли особой не заметил. Просто как будто оборвал все, разом отрезал. Матюху попросил, чтоб он меня в тот цветочный киоск отвез, где я ей когда-то впервые цветы покупал. Выбрал Ей на этот раз розы алые, как кровь, которою сердце мое в тот момент обливалось. И белые – как символ моей чистой любви к ней. Отбирал их тщательно, одну к другой, букетом этим любовался, гладил их, словно на могилку счастью своему готовил. Это мой, Оленька, последний привет тебе. К дому ее подошел, на кухню зашел, там их в вазу поставил. Подумал, - догадаться должна от кого…

http://www.liveinternet.ru/users/renaissance373/post40885868/