В нынешних обстоятельствах постить веселые байки совсем не хочется. Расскажу вместо них странную историю, приключившуюся со мной 11 лет назад.


Человек без памяти голосует на трассе «Амур»

Я стоял на трассе «Амур» уже пять часов. Машины либо не останавливались, либо шли не туда, либо в последний момент все срывалось по неведомым причинам. Сердобольные бабушки советовали добраться до ближайшей деревни, откуда проехать полдня по Транссибу на местном поезде, а там до Дальнего Востока уже рукой подать. Всего-то километров пятьсот. Словом, была знакомая всякому автостопщику фатальная непруха. Я решил подождать до девяти вечера, затем наскоро поужинать и отправиться спать в ближайшую рощу.

Без двух минут девять около меня притормозила маршрутка.

– Мы – до деревни! – важно объяснил водитель. – Садись!
– А стоянки фур по дороге есть? Или хотя бы кафе? – осторожничал я.
– Садись, потом разберемся! – махнул он рукой. Я посчитал этот взмах жестом судьбы и нырнул вовнутрь.

Когда меня высадили на трассе – не менее загадочно, чем посадили, – вокруг уже царила тьма.
– К шиномонтажке иди! – напутствовал меня всеведущий водитель. – Там мужик добрый. Иногда.

Отворив калитку с огромной табличкой «Посторонним вход воспрещен!», я устремился к избушке, над которой гордо развевался российский триколор. Два противоположных угла у нее отсутствовали, и остатки дощатого пола нависали над землей, из-за чего странное жилище походило на искусственный макет для съемок фильма.

В ночи простучал невидимый поезд, и стены затрепетали, как живые. Поодаль горел костер, а за столом лысый и усатый владелец шиномонтажки пил чай с неизвестным. Без лишних слов я присоединился к странной компании.
– Паспорт предъявляй, – только и сказал хозяин. – Сегодня из колонии под Читой двое уголовников сбежали.

Я показал документы, взамен мне молча протянули кружку.

Владелец домика без стен, по его словам, когда-то служил в секретной части при КГБ, располагавшейся в Москве прямо под парком Сокольники.

– Обычный с виду маленький домишко, а люди в него все заходят и заходят, – ухмыляясь, рассказывал он. – Несколько сот человек под землей служило! Мне потом предлагали остаться, в Бауманку идти, но я отказался. Что в этой Москве делать? Там люди ждут выходных, чтобы на дачу отправиться, а я теперь сам как на даче живу. Грибы, ягоды – стоит задницу от стула оторвать.

Порвав с подземным прошлым, бывший кгбшник открыл скромный шиномонтаж, а заодно завел свиней. Подобно Черчиллю, он ставил хрюшек выше других животных за то, что они – умные и вкусные одновременно.

Все изменилось, когда по трассе должен был проехать Путин. К новоявленному свиноводу пришли его бывшие коллеги, и потребовали избавиться от стада. А то, дескать, промчится мимо его высокоблагородие премьер-министр, бросит взор на просторы российские, да и воскликнет: «Что за страна досталась мне, горемычному! Куда ни посмотрю, всюду – сплошное свинство! Даже здесь от него не отдохнешь».

А оставлять премьера без отдыха нехорошо – чего доброго, разобьет «Ладу Калину», коих в запасе всего две штуки, на всю трассу может не хватить. Вот и пришлось пожертвовать сотней свиней ради одного Путина. Заодно, на всякий случай, и сам шиномонтаж прикрыли.

– А вот случись такое, что Путин решит ко мне завернуть? – поинтересовался у непрошеных гостей лысоусатый. – Спросит – дескать, чем живешь, добрый молодец? На что силушку богатырскую тратишь?

– Ты ему скажи: мол, сено кошу, – смеясь, ответили визитеры. – У тебя как раз возле дома два стога гнилых стоят. Но не бойся, не заедет. По плану, он должен свернуть с трассы только один раз, когда ему неожиданно захочется посмотреть, как там народ российский живет в случайной деревне. В ней сейчас асфальт перекладывают да дома красят.

Так и остался бедняга ни с чем. Путин уехал, а свиней уже не вернешь.

Сидевший напротив него незнакомец был незнакомцем для всех, даже для себя самого. Месяц назад его нашли в кювете около Сочи с разбитой головой и почти без зубов. Он ничего не помнил. Сердобольные граждане привели раненого в милицию. На беду, в комнату, где его опрашивал участковый, вошел милиционер с автоматом наперевес. Незнакомец и сам не понял, как рванул ствол на себя и мгновенно отобрал оружие. Так прямо из милиции он попал в психушку, где человека с амнезией и рефлексами спецназовца отыскали журналисты.

Написали в газетах, показали в программе «Жди меня» и нашли мать, у которой пропал очень похожий сын, работавший медбратом в больнице. Все бы ничего, но жила она в Ванино, что у самого Сахалина. Сняв трогательный репортаж, журналисты дали адресок и испарились. Вот и пришлось незнакомцу без памяти и денег ехать через всю Россию на Дальний Восток.

Настоятель местной церкви оплатил ему из пожертвований билет до Краснодара, а дальше он переходил из фуры в фуру, став легендой среди дальнобойщиков. Они извещали друг друга по рации о том, что надо забрать с трассы молодого парня в армейских штанах, который ничего о себе не помнит, а для надежности подарили ему шайбу – бумажный диск самописца, на котором чертится график скорости фуры. Он показывал ее водителям, и те останавливались.

– Что ж тебе мать денег-то на дорогу не дала? – спросил лысоусатый. – И почему друзья не скинулись?
– Бедная она у меня, как говорят, – ответил незнакомец. – А друзей, которые не собрали денег, я все равно не помню. И вспоминать не хочу.

Был на безуглой даче и еще один обитатель – телепат-телепортатор. Только он пить с нами чай не вышел. Эзотерический гений покидал свою комнатушку лишь дважды в день – покушать от щедрот отставного кгбшника. Все остальное время он лежал на кровати и спасал мир. Занятие это было нелегкое, и телепат жутко уставал. Но мир до сих пор не укатился в тартарары, стало быть, его усилия не пропадали втуне.

– Приходит обычно: «Дай есть!». Ну, отчего ж не покормить человека, – рассказывал лысоусатый. – А на днях такое учудил! Спрашивает – где, дескать, у тебя рукомойник? Умыться хочу. Совсем обнаглел. Я его, конечно, прогнал – речка недалеко, пусть там умывается. А так он обычно смирный. Говорит: в трудную минуту только подумай обо мне, и я сразу появлюсь. Это когда я в тайге оголодаю, что ли? Там-то он и пригодится. Мужику уже под шестьдесят, а о детях пока и не помышляет. Я, мол, миллион лет жить буду, еще успеется. Придет срок – стелепатирую себе детишек, сколько нужно.

Я сидел четвертым в этой странной компании, и думал, что из всех писателей наиболее реалистично обрисовать Россию удалось Гоголю. Это в уютных городах его истории кажутся причудливыми фантазиями. Однако в действительности они – скорее правило, чем исключение.

Когда ты идешь среди непроглядной тьмы в самом сердце нашей страны, где есть место для миллионов, но нет почти никого, и вдруг видишь свет – тебя почти наверняка ждет прекрасное безумие, и Россия распахнется перед тобой, как огромная фантастическая книга, придуманная неизвестным гением.

От этих мыслей меня отвлек тихий шорох. Я вгляделся и остолбенел. В конусе света, вырванном слабеньким фонарем из необъятной ночи, посередине странной избушки без углов стоял совершенно голый ребенок.

А следующая встреча случилась намного раньше...

«Мой друг уехал в Магадан… не по этапу»


Мне предстояло работать в газете «Северная правда». Одна из сотен советских «правд», где правда часто расходилась с реальностью. К примеру, с той, что встретила меня уже в магаданском аэропорту Сокол.

Путь от Москвы до Ягодного предстоял неблизкий: 8 часов самолётом и 13 - автобусом по Колымской трассе. Ил-62 приземлился ночью, автобус уходил утром. Пристроив чемоданы - большой с вещами и маленький с неразлучной портативной пишущей машинкой - в камере хранения, я огляделся и обнаружил то, о чём теперь мечтал: вывеску «Ресторан».

Мечтал я, конечно, не о вывеске. Кукольная самолётная еда осталась в далёком прошлом, и все мои мысли и чаяния сходились теперь на рюмке водки и хорошем обеде. Или завтраке, или ужине. Не знаю, как назвать эту трапезу в четыре часа не то ночи, не то утра.

Ресторан, как ни странно, был открыт. Явившийся официант, позёвывая, принёс меню и так же сонно удалился, показывая всем своим видом, что спешить нам с ним некуда. Меня это вполне устраивало.

В меню обнаружились, кроме прочих яств, жареная кета с картошкой и салат из кальмаров. И даже кофе! «Что ещё нужно человеку на пересылке!», - подумал, переходя на колымский.

И Колымой пахнуло почти сразу, ещё до кальмаров. Где-то в дальнем углу почти пустого зала материализовалась угрюмая фигура со стаканом в руке. Диагональ, по которой она шла, вяло, но довольно уверенно, вела ко мне. Непроизвольно перед глазами встал образ другого ресторана - из фильма «Бриллиантовая рука»: «Приезжайте к нам на Колыму!» - «Нет, уж лучше вы к нам…»

В плескавшейся на дне стакана бурой жидкости уже на расстоянии в несколько столиков угадывался до печёнок знакомый недорогой портвейн.

- Разрешите присоединиться? - остановившись на миг, утвердительно вопросил незнакомец в прожжённом в районе живота потёртом свитере.

Я ещё разводил руками - куда, мол, деваться, если уж ты тут, а он уже сидел напротив. Высушенное морозом морщинистое лицо как-то странно контрастировало с чёрной, без следов седины, густой шевелюрой. Будто жили они, лицо и шевелюра, при нём по отдельности, не сообразуясь друг с другом.

- Константин, или просто Костя, - представился он и протянул твёрдую, узловатую пятерню. Моя ладошка утонула в ней с некоторой робостью, но вполне уютно.
- Григорий, - отрекомендовался я, слегка расслабляясь.
- Нормально, Григорий? - засмеялся он, открыв рот с редкими жёлтыми зубами.
- Отлично, Константин! - за ответом лезть в карман не пришлось. Не жизнь, а сплошной цитатник.

Он видимо оживился.

- Угостишь убогого?
- Я себе водки заказал.
- И я не откажусь! - он вылил в рот остатки портвейна. - Залакируем!

Я заказал ещё сто водки.

- Закусывать будешь, Константин?
- А от бутербродика с горбушей не откажусь, Григорий.

Дальше, подумалось мне, надо бы вовремя остановиться, чтобы не прохлопать автобус.

- Ты с московского рейса, я тебя сразу срисовал.
- Из Ленинграда.
- О, кормушка Романовых! Как там Гришка Романов поживает?
- У того Гришки всё в порядке.
- А у этого?
- А у этого всё впереди.
- Не секрет - куда?
- Не секрет. В Ягодное.
- Ну, дык земляк! Я ж там срок сидел. Недолго, правда, пока Виссарионыч наш не подох. А то бы всю десятку отмотал... Потом там же, на прииске, на Бурхале… несколько сезонов впахивал. В Комсомольск так и не вернулся.

Чокнулись, молча выпили.

- Политика?
- Да какая политика! Пятьдесят девятая, три вэ, авария на автотранспорте. Хотя и политика. Пацаном я был, восемнадцать лет. Два месяца, как права получил. А тут выборы в Верховный Совет. Попал дежурным на участок - развозить господ-товарищей из выборной комиссии. И где-то в конце дежурства, а дежурили мы сутками, повёз, а было часов пять утра - ночь ещё. Вот как сейчас. Да. Ну и навернулся. В кювет.

Товарищи вывалились, один ногу сломал, другой - под борт машины, и почти сразу, на месте… машина крытая была, ГАЗ-51. Легковых-то не хватало. Да… А вообще-то, я и работал на ней - менял паровозные бригады… За две недели всё смастрячили, тогда шили быстро - авария налицо, ну, и политикой, политикой-то усугубили, конечно. Да. Округлили, значит, до десятки… А ты кем будешь?

- Журналист.
- Во, мотай на ус! Потом рассказ напишешь про Константина Петрова, жертву сталинских лагерей.
- Давно гуляешь?
- А неделя, как в отпуске! Всё спустил! Денег - даже не помню, сколько было, за целый промсезон! За жрачку вычли, ну, в артели старательской. Живём, едим вместе. А остальное - гуляй, Константин! У меня и билеты были на материк, туда и обратно, всё честь по чести. Завязал бы до самолёта - улетел бы, вот те крест!
- А там? Не гулял бы?
- Во, Григорий, тут ты в самую точку и попал. Да. И там бы прогудел, вместе с обратным билетом. А назад как? Пешком?

Заказал ему ещё сто.

- А себе?
- А вот я завяжу. Мне ещё в автобусе трястись, укачает…
- Уважаю. Ну, будь!

Он выпил, и ему стало совсем хорошо.

-- Ты не думай, я ведь тоже остановиться могу. Вот сейчас спать пойду. В гостинице ещё двое суток койка оплачена. Хошь — пойдём! Подремлешь.
- Спасибо, я уж тут покантуюсь. Недолго осталось.
- Ну, как хошь. А тебе спасибо. Да…

Когда мы одевались, он не без интереса посмотрел на мой, купленный через третьи руки, серый, потёртый, но некогда белый овчинный полушубок.

- То ещё обмундирование… А глянь на моё!

Пальто на Константине было ладное и совсем новое, видимо, купленное на отпускные - кожа с пристёгивающимся мехом. Но шапка - ни к селу, ни к городу, какая-то замызганная солдатская ушанка.

- Фирмá! - кивнул я на пальто.
- А ты думал! Махнём?

Я деликатно промолчал.

- Ну, доплатишь тридцатку. Считай, что даром.
- А и махнул бы. Да где её взять, её заработать надо…

Мы уже вышли из аэропорта. Он достал и кармана пачку «Памира».
- Куришь?
- Курю.
- Извини, только «Нищий в горах».

Я уже лез за своими.
- Давай мои, болгарские. Нищий твой никуда не денется.

Минут пять молчали, вдыхая пополам с дымом чистый морозный воздух.
- Ладно, держи пять, обиды не держу, - вдруг сказал он. - А за угощение спасибо. Я тебе скажу - всё путём будет. Артель «Салют». Мимо поедешь - заворачивай, гостем будешь!..
- Спасибо, запомню.
- А шубу всё равно спущу. Она мне на что? Для форсу взял, на материк…

Он развернулся и пошёл. Широкая, чуть ссутуленная кожаная спина и нашлёпнутая сверху серая, с болтающимися тесёмками, шапка.

Скрип его шагов по свежему снегу скоро стих, а вместе со скрипом растворилась за дальним фонарём слившаяся с колымской ночью тень...

Навеяно ностальгией и инетом