Не была в Ленинграде. Но не могу принять, хоть убей,
что этот город может иначе зваться.
...Мама к отцу уехала в госпиталь, в Белебей,
а нас отвезли на время в детский дом, к ленинградцам.
Небольшое село по-пчелиному называлось - Большой Рой.
От войны детишек спасая, их привезли на Вятку.
На пчелиный рой и похож был ребячий строй,
когда они высыпали по утрам на зарядку.
Дети как дети. Но все же молчаливей, серьезней они:
мы не знали бомбежек, не оставляли родного дома.
То, что неосознанно было понято в эти дни,
оказалось в жизни так важно и так весомо...
Все вспоминается Славка.
И, наверно, не только мне.
Тоненький, светловолосый, глаза в роскошных ресницах.
Кто-то профиль его - по тени - обвел на стене,
очень жалко, что он, конечно, не мог сохраниться.
Восьмилетний Славка был единственным, кто играл
на расстроенном пианино - некому было настроить.
Он любил Шопена и Моцарта.
Ветер в кустах замирал, когда звучала музыка над Большим Роем.

Вечерами сходились в зале, засиживались допоздна. Семилинейная лампа была лишь подобием света.
Подолгу стояла над домом задумчивая луна,
а на стенах качались тени рябиновых веток.
Прозвища были разные. А Славку звали - Диез,
похоже на имя принца из потрепанной книжки.
Позовешь громко - и оно улетает за дальний лес,
только долгое эхо все ищет и ищет мальчишку.
Он не любил опеки, маленький максималист.
На прополку не брали: «Береги руки, маэстро». Отвечал: «Ерунда. Мой папа артиллерист,
а до войны был первой скрипкой в оркестре».
И ходил на прополку. В столярке стучал молотком.
Помогал охотно на кухне чистить картошку.
Порезы и царапины мазал йодом тайком
и по-детски гордился мозолями на ладошках.
Может, было письмо, а может быть, телеграмма,
но ни ему, ни нам никто ничего не сказал:
в Ленинграде от голода у него умерла мама...
Но, как оказалось, Славка об этом знал.
Откуда? Читал по взглядам, по тому, как все чаще и чаще
его мимоходом гладили по стриженой голове.
Плакать он уходил за речку, в лесную чащу,
или за огородами лежал в высокой траве.
Среди тревог, ожиданий, заполнивших эти стены,
однажды догадка вспыхнула тысячей фонарей:
закрывшись от всех в зале, Славка играл Шопена,
а повариха и нянечки плакали у дверей.
Диез убегал от жалости, чтобы только музыка рядом.
Мы слушали под окнами - он хотел быть один.
Когда звучало по радио: «Ленинград» и «блокада»,
он бледнел и шептал, как клятву: «Мой папа возьмет Берлин.»
Я верю, что Славкин папа дошел до Берлина,
что Славка стал пианистом. Но все вспоминается мне,
как он играет Шопена на стареньком пианино,
и тени рябиновых веток качаются на стене.
Еще вспоминается: дождик уныло и долго капал,
без того грустному дому становилось еще грустней.
И вдруг ликующий голос: «К Славке приехал папа!»
(После госпиталя отпустили к сыну на десять дней).
Мы смотрели из окон, как он вылезал из машины,
разбрызгивая лужи, от калитки бежал к крыльцу.
Отец не сдержался, заплакал, когда обнимал сына,
а Славка с сухими глазами гладил его по лицу.
Он в эту минуту был старшим и знал: утешать не надо,
пусть слезы омоют душу, израненную войной.
Диез оставался мальчиком блокадного Ленинграда,
он себе приказал держаться, как город, любой ценой.
900 дней мужества, страданий и жертв не отнимешь,
город стоял и выстоял на пределе последних сил.
Но - отправили в историю, стерли с карт его имя,
ни живых, ни мертвых блокадников никто не спросил.
Конечно, Санкт-Петербург звучит исторически гордо.
Но - те, кто на Пискаревском, на дне Ладоги и окрест?..
Прости нас, стоявший насмерть и победивший город...
Мальчик из Ленинграда, прости нас, Диез.

[617x462]
Маргарита Чебышева