листопады-снегопады-каплепады-звёздопады-листопады

дети, вы нашей постоянности рады?

Весна идёт мягкой поступью, балансируя на перекладине между «уже» и «ещё».

Мы стоим у открытых окон, от земли веет новой травой и нежностью первых цветов, небо золотого оттенка. С этой весны солнце, вопреки всем законам, будет всходить на западе, этой весной ландыши будут вырастать на крышах, этой весной мы в лужах с отражениями нас самих запрячем слёзы по кому-то, ушедшему безвременно.

И никто никому не признается, что у кого-то в груди потёк кусок льда с чертополохом внутри. Холодная вода вытечет вся, останется лишь аромат сухого цветка и трепыхания больных лепестков.

Мои цветы — цветы траура, лежат себе в старых книгах и ждут, пока их отпустят на волю, как сизых голубей. Голуби нынче безумны, они мечутся, всполошенные сотней новостей, сотней дел, которые ещё предстоит сделать.

Ветер Ист-Ост рассказывает о морях, уже начинающих высыхать по самому краю, милиметр-сантиметр-метр, удаляясь от песчаных побережий, оставляя крабов гнить, а старые пирсы скучать в одиночестве. Когда-нибудь дети выйдут на один из них, и, спустив вниз ноги, обнаружат, что нет больше сияющей глади воды. Но это ещё когда! А пока ветер доносит до наших губ пряную горечь морской соли, и раковины пыльные на полках пока что не оглохли.

Кто пил сыворотку снежинок - коктейль искренности, доброты и веселья, а я капля за каплей глотаю экстракт нарциссов, смесь лжи и восхищения. Кто-то скажет: противно, я, улыбаясь тихонько горизонту из лилово-бордовых лоскутков, с прожилками крови, говорю: вкусно.

А где-то там, наверху, ангелы-хранители, безответственные шутники, балуются, и сыплют звёзды на нас, мы загадываем желания, а после ночью нам только и снится, что звёздопады случайные, да близость чей-то ладони, а чей и разглядеть не успеваешь, у ангелов заканчивается желание одаривать нас осколками маяков и павших душ, они срываются с облаков порывами желчных видений и держат курс на Чернобыль, проведать больных собратьев, посмотреть, не даровал ли им Бог здоровья или так, и прячутся они в лесах, изуродованные, со слипшимися ртами и полуослепшие.

Бедные, бедные ангелы, больные радиацией и равнодушием людей!.. Мы всё больше теряем с вами контакт, и всё больше в магазинах марионеток с нитками, каждый хочет быть кукловодом, а тех, кто не хочет, можно укладывать в коробку, обложив ватой и обещаниями вернуть когда-нибудь (когда-нибудь = никогда) на привычное место на кровати с покрывалом, расчерченным молитвами нечистым силам.

— Так много думаешь об ангелах, что можешь книгу написать.

— Книга будет называться: «Крылья ангелов, и как их лучше всего готовить».

Весна, за ней, укрытое бронёй с шипами дождей слабое лето с ласковыми руками и сломанными часами.

— Сколько, вы говорите! Да нет же! Посмотрите на мой циферблат, точно половина вечности, не спорьте со мной.

Империи сгорают в огне, взмахом руки мы возводим защитные стены и говорим «Ещё сто тонн стали на сердце,  пожалуйста!», в случайных забегаловках, а хромая оттуда после полуночи, вновь краем взгляда врезаемся в тень от весны, и как-то не верится, что сейчас — март, сейчас время взрывать тюрьмы и отменять мораторий на смертную казнь, время говорить: «Война, война,  а значит, любовь!», время нашей капризно-сахарной весны, что обнажает плоть земли, выставляя напоказ, что уже ушло от нас, а что пускает ростки к эпицентру наших мечтаний и болей.

А всё оттого, что кто-то кого-то очень хотел любить, да и так и не смог удержаться, а мы дышим золотыми дождями и проходим мимо птенцов, которые учатся летать, сворачивая себе шеи, на звук прибоя и запах звёзд и цветных, музыкальных снов.

Весна идёт мягкой поступью по талым иллюзиям, наверху ангелы балуются, смеясь над нами.

В кострах жгут прошлогодние поверья, я, уверяю вас, бояться нечего, у меня на счастье припрятаны звоны капелей и ампула с серебристым прощением.