Искусство не отменяет страдания. Оно делает нечто более странное и, быть может, более великое: лишает страдание его бесформенной власти. Пока боль молчит, она безраздельна. Она заполняет всё внутреннее пространство человека, как черная вода затапливает подвал: поднимается к горлу, заглушает шаги, портит дыхание, делает мир тесным и однообразным. Но стоит этой боли получить форму — ритм, голос, линию, образ, интонацию, — как в ней самой образуется трещина. Не потому, что человеку стало “легче” в бытовом смысле; иногда, наоборот, выражение боли требует новой муки, новой честности, нового нисхождения в собственную глубину. Но с той минуты, как страдание стало речью, жестом, мелодией, краской, оно перестает быть только бедствием. Оно становится опытом. А затем — смыслом. А затем, в редкие минуты благодати, — красотой.
Вот почему так потрясает фламенко. В нем почти нет утешения в привычном, декоративном смысле. Там нет сглаживающей гармонии, нет салонной примиренности, нет лжи о том, будто душа выздоравливает от звуков. Напротив: фламенко как будто нарочно идет навстречу разрыву. В нем слышно, как горе стиснуло зубы. В нем слышно, как судьба, ревность, одиночество, нищета, телесная память, кровь рода, унижение, гордость — все сжато в один раскаленный ком и обладает даром и милостью петь. Каблук бьет в пол не как танцевальное украшение, а как вызов. Ладонь рассекает воздух не как жест, а как отсечение мрака. Голос нарочно шероховат, надломлен, будто красота не спускается сверху в виде благодати, а вырывается снизу, из ущелья, из раны, из глубины, где человек долго был один на один с собственной ночью.
И оттого это невозможно красиво.
Красиво не потому, что страдание “приятно”. В страдании нет ничего приятного, и всякая эстетизация боли, не знающая ее веса, есть нравственная пошлость. Красота здесь рождается из другого: из победы формы над хаосом. Человек не может отменить случившееся. Он не умеет вернуть умершего, не умеет перечеркнуть предательство, не умеет извлечь из прошлого его яд. Но он способен сделать нечто почти равное чуду: он может вынести внутренний мрак наружу и заставить его звучать по законам меры. Ритм — это уже сопротивление. Размер — уже нравственный акт. Мелодия — уже мост через бездну. Образ — уже свидетельство о том, что бездна не поглотила всего.
Именно поэтому древнейшие формы искусства всегда соседствуют с плачем, молитвой и памятью. Псалом — это ведь не “красивая религиозная поэзия”, а крик, прошедший через огонь слова. Трагедия возникла не из досуга, а из обряда. Икона — не иллюстрация, а преодоленное отчаяние, которому дана ясность лика. Даже там, где искусство внешне празднично, в нем часто живет глубинная работа по переработке страдания. Веселье народной песни нередко вылеплено из вековой беды; танец, кажется, возникает там, где человеку нужно не упасть; смех комедии часто стоит на тончайшем краю ужаса. Искусство вообще не столько украшает жизнь, сколько спасает ее от немоты.
Потому что немота — худшее из состояний боли. Боль, которой не дано языка, делается тиранией. Она хозяйничает внутри человека, как оккупант в покинутом городе. Она не только причиняет страдание — она лишает страдальца очертаний. От молчаливой боли человек теряет свою границу; он уже не знает, где именно ему больно, что именно с ним произошло, кто он после происшедшего. Искусство возвращает контур. Оно говорит: вот здесь разлом, вот здесь ожог, вот здесь пустота, вот здесь память, вот здесь вина, вот здесь любовь, не успевшая стать спасением. И это называние, это черчение внутренней карты уже есть начало исцеления.
Но важно понять: исцеление не значит стирание факта. Искусство не превращает случившееся в неслучившееся в наивном смысле. Оно не переписывает биографию. Оно делает нечто более тонкое: оно меняет онтологический статус пережитого. То, что было голой болью, становится произнесенным. То, что было хаосом, становится композицией. То, что было частным адом, становится сообщаемым человеческим опытом. И в этот момент страдание лишается своей абсолютности. Оно перестает быть единственным хозяином памяти. Оно уже не диктует человеку изнутри, кем быть. Оно помещено в форму — а значит, обведено границей. Оно больше не бесконечно.
Наверное, поэтому исповедание и кажется чудом.
Исповедь — не просто сообщение о совершенном или перенесенном. Это не протокол и не самоописание. В подлинной исповеди человек впервые перестает служить своему мраку как тайному божеству. Он выносит его на свет. А всё, вынесенное на свет, меняет природу. Грех, вина, стыд, горе, обида, унижение — пока они живут в подполье, они растут, как плесень. Но сказанное вслух уже не может оставаться тем же. Слово не уничтожает тяжесть, но разрушает ее подземную безнаказанность. В исповеди человек как будто впервые становится больше своего падения, больше своей раны, больше своего прошлого, потому что находит в себе силу назвать его. А назвать — значит отчасти уже превзойти.
Здесь искусство и исповедь сходятся. Не всякое искусство исповедально, и не всякая исповедь художественна. Но у них общий корень: преодоление немоты. Они оба возвращают человеку достоинство формы. Они оба утверждают, что внутренний хаос не имеет последнего слова. Они оба делают душу не ареной бессмысленной муки, а местом работы, преображения, внутреннего ремесла. Художник, в сущности, это тот, кто отказывается позволить боли остаться бессловесной. Он не соглашается с ее тупой природой. Он берет ее, как руду, как темный камень, и начинает обрабатывать: отсекать лишнее, искать жилу, простукивать пустоты, высекать из глыбы тот образ, который однажды сможет дышать сам по себе.
И тогда происходит самое загадочное. Человек смотрит на созданное — на стихотворение, танец, песню, картину — и понимает: да, это выросло из боли, но теперь принадлежит уже не только ей. В произведении появляется избыток над причиной. Оно становится больше своей травмы. Оно начинает светиться не потому, что страдание было велико, а потому, что человеческий дух оказался способен не подчиниться ему окончательно. В этом и есть тайная слава искусства: оно не оправдывает муку, но доказывает, что мука не всемогуща.
Вот отчего иной раз после сильной книги, после настоящего пения, после танца, в котором прожито чье-то несчастье, мы выходим не подавленными, а странно проясненными. Мы как будто прикоснулись к чужой тьме и увидели, что тьма может быть пройдена. Не обойдена, не забыта, не заговорена утешительными фразами, а именно пройдена — шагом ритма, шагом слова, шагом формы. И потому искусство лечит не тем, что обещает человеку безболезненный мир, а тем, что возвращает ему внутреннюю свободу перед лицом боли.
Страдание уменьшается, когда его выражают, потому что выражение есть уже выход из подчинения. Пока боль заключена в нас, она похожа на приговор. Когда она получила голос, она становится путем. А иногда — песней. И в этой песне, как во фламенко, еще слышна вся невыносимость мира, но уже присутствует нечто большее, чем мир: человеческая способность превратить крик в форму, форму — в красоту, а красоту — в освобождение.
Танец фламенко - это скорее движения души,
Музыка фламенко - откровение сердца,
Песня фламенко - история жизни…
-Интересные факты о фламенко-
Истоки фламенко уходят в переплетение мавританской музыки, цыганской музыки и испанского темперамента. Считается, что танец зародился в XV веке, когда цыгане прибыли на южное побережье Испании из Византии.
Танцор фламенко Хоакин Кортес был послом цыган в Европейском союзе.
До второй половины XIX века цыганки танцевали фламенко босиком.
16 ноября 2010 года ЮНЕСКО объявил фламенко одним из шедевров устного и нематериального наследия человечества.
Фламенко получил популярность не только в Испании и испаноязычных странах, но даже в Японии, где была открыта Академия фламенко.
[250x375]