
Вдохновенье - это сладострастье человеческого "я":
жарко возрастающее счастье,- миг небытия.
Сладострастье - это вдохновенье тела, чуткого, как дух:
ты прозрел, ты вспыхнул на мгновенье,- в трепете потух.
Но когда услада грозовая пронеслась, и ты затих,-
в тайнике возникла жизнь живая: сердце или стих... Набоков
А вы знаете, что в начале 90-х Бродский был одержим одной прекрасной в своем утопическом безумии идеей? Он хотел сделать поэзию некоей высшей инстанцией, задающей общие этическо-эстетические ценности всему американскому обществу. Для осуществления этой благородной иллюзии он предлагал распространять сборники поэзии среди населения законодательно оформленным способом. «Сборники стихов должны лежать на прикроватных тумбочках в отелях, доставляться на дом вместе с молоком и продаваться в супермаркетах и аптеках рядом с хлебом и аспирином» — писал Бродский в «Нескромном предложении» американскому народу. Эта идея заимствована поэтом из античности. У греков, не имевших своей Библии, роль этического и эстетического регулятора выполняла именно поэзия.
Со своим фантастическим планом «подсадить» американский народ на иглу лучшего в мире наркотика — поэзии, Бродский выступил в Библиотеке Конгресса в октябре 1991 года. Случилось это через полгода после вступления его в должность «Поэта-лауреата». Звание это было формой почетной синекуры, которой Америка, начиная с 1985-го года, награждала лучших своих поэтов. Как «поэт-лауреат» Бродский стал «Главным Библиотекарем Конгресса», что предполагало тридцать пять тысяч годовых и наличие офиса. К Вашингтону, в отличие от Нью Йорка, Бродский относился свысока, разглядев в нем черты «провинциального южного города, комичного своими претензиями, своими статуями, мраморными сооружениями, диким количеством мрамора, больше, чем в Риме, чем где угодно». Но ему нравился его лауреатский офис, так как у него был балкон - единственное место в Библиотеке Конгресса, где он мог
курить в любое время дня и ночи. Балкон выходил на Капитолий. “Мечта Ли Харви Освальда”, — говорил Бродский.
Надо сказать, что к своему новому титулу Бродский, к изумлению его друзей и коллег, отнесся с невероятной серьезностью, на время оставив ради обязанностей «поэта-лаурета» свою профессорскую должность в университете.
Вот что, среди прочего, поведал он представителям художественно-интеллектуальной элиты Америки на той памятной встрече в Библиотеке Конгресса:
«Поэзия должна быть доступна публике в значительно более широких масштабах, нежели теперь. Она вездесуща как природа, нас окружающая, коей стихи обязаны столькими сравнениями; она могла бы быть вездесущей, как заправочные станции, если не как сами автомобили. Книжные магазины следовало бы разместить как в университетских кампусах, так и у заводских ворот. Дешевые издания того, что мы называем классикой, должны стоить гроши и стоять в супермаркетах. В конце концов, это страна массового производства, и я не понимаю, почему бы то, что сделано для автомобилей, не сделать для поэтических книг. ...На мой взгляд, книги следовало бы доставлять на дом, включив их в число коммунальных услуг, подобно электричеству или молоку в Англии, по соответственно минимальной стоимости. Помимо того, стихи могли бы продаваться в аптеках — не в последнюю очередь потому, что это снизит расходы на психиатра. И наконец, антология американской поэзии может быть обнаружена в тумбочке каждого номера каждой гостиницы, рядом с Библией, которая наверняка не воспротивится таковому соседству, коль скоро не возражает против соседства телефонной книги. ...Тревожит меня то, что неспособный адекватно выражать себя посредством слов человек прибегнет к действиям. А поскольку словарь действий ограничен собственным его телом, постольку он обречен действовать агрессивно, расширяя лексикон с помощью оружия — там, где можно было бы обойтись прилагательными....».
Как видите, Бродским завладела детски-очаровательная греза, что подкладывание поэтических сборников на прилавки аптек и в тумбочки гостиничных номеров, постепенно заставит человечество пропитаться поэзией настолько, что оно не сможет без нее существовать. И как результат, ею, поэзией спасется. Ведь, по Бродскому, расширение лингвистическое не дозволит носителям языка пойти на насилие, на, к примеру, расширение территориальное, производимое обычно исключительно с помощью оружия. Греза эта прекрасна и трогательна до слез, и не только своей идиллической несбыточностью. Частично обаяние ее держится на...лингвистическом обаянии самого Бродского.
Петр Вайль, переведший «Нескромное предложение» на русский, резюмирует, что в этом уникальном документе Бродский развивает одну из самых своих излюбленных идей, что стихи — их создание и чтение — есть явление антропологическое, поскольку поэзия является высшей формой членораздельной речи, то есть того, что выделяет человека из мира животных. Бродский считает поэзию наиболее экономичной формой мышления, когда хорошее стихотворение на предельно сжатом пространстве покрывает громадные интеллектуальные и эмоциональные расстояния, часто достигая откровения. Ни к одному другому языку, утверждает Бродский, все это не относится в большей степени, чем к английскому. Родиться в английском языке или влиться в него — он называет благом.
************
Не умеющая наслаждаться поэзией ни на одном языке, кроме русского, «не смею свое суждение иметь» о столь феноменальных свойствах и достижениях именно английской поэзии. С одним, правда, исключением «The Raven» by Edgar Allan Poe...Тут меркнут все переводы, включая и конгениальный оригиналу — Жаботинского.
Припомнилось, что даже великий Набоков, живущий с младенчества в англо-русском мире, сменив в Америке язык прозы на английский, стихи до конца жизни писал на русском. Собственно, тоже самое верно и о Бродском. Только вот его русские стихи (а других и не было) несравненно слабее набоковских.
Тем не менее, в его, Бродского, честь уже пишут оды:
Он не вернулся в Ленинград,
поспешно поменявший имя.
Фонтанка, Невский, Летний сад
его страшили в новом гриме.
Опять порвалась связь времен
с уходом странника-поэта,
на берегу пустынных волн,
увы, не быть ему отпетым,
венецианский карнавал
теперь с душой его сроднится,
он никогда не тосковал
о средиземноморских Ниццах
и все в Венецию спешил:
адриатической аптечки
ему был так же привкус мил,
как гиблый ветер Черной речки.
Увял литературный век,
теперь так мало значит слово,
как поворот сибирских рек
и гимны деда Михалкова.
А мы по-прежнему чудим
на поэтических поминках,
отечеств нам не сладок дым
и дух paзpyхи не в новинку.
Прощай, Овидия собрат,
мы вышли из твоей шинели,
еще был наш вишневый сад,
еще пиры не отшумели
Ирина Карпинос