На фасаде Большого театра в эти дни красуется их двойной портрет: Майя Плисецкая и Родион Щедрин. Гала-концерт к 100-летию великой балерины. Кажется, впервые они оба на афише вместе. Думаю, что для Родиона Константиновича это было бы бесконечно важно. Обычно он ревниво следил, чтобы в любой публикации о Майе Плисецкой обязательно присутствовало его имя и фото.
РК (Родион Константинович — ред.) был ревнив. Ему многим пришлось пожертвовать ради этого брака. Ему пришлось смириться, что его заслуги и свершения меркли на фоне всеобщего обожания и восторгов, которыми была окружена его жена. Наверное, он слишком долго находился в роли принца-консорта. Всегда на три шага позади своей королевы. И, похоже, в какой-то момент эта мизансцена его стала раздражать.
Более того, думаю, что это и стало одной из причин его решения перебраться на ПМЖ в Германию в конце 1980-х годов. Там не будет ни толп ее поклонников, ни канонады бесконечных телефонных звонков и приглашений. А потом в их жизни возник еще один адрес, совсем уж в глуши – литовская деревня, хутор в Тракае, где они построили дом, на который ушла львиная доля его авторских и ее гонораров.
Под конец ММ (Майя Михайловна — ред.) мечтала от этого дома избавиться. Добираться до Тракая после того, как отменили прямые рейсы Мюнхен-Вильнюс, стало пыткой. Сама она говорила об этом с тоской («Ну дом-то наш, боюсь, мы уже никогда не продадим»). И не продали. РК надо было где-то удить рыбу!
А в Мюнхене они поселились, потому что там лучшее в мире нотное издательство Schott Music GmbH&Co, с которым у Щедрина был контракт.
— Что же получается, Майя Михайловна, — спросил я однажды, — получается, что вы живете в Мюнхене только ради этих нот?
— Но они так прекрасно издают сочинения Родиона Константиновича, — вздохнула Плисецкая. — Не единой помарки, ошибки. На вощеной бумаге. Такие красивые переплеты…
Она взмахивала своими великими руками, чтобы я получше представил себе эту несказанную красоту, ради которой она готова идти на любые жертвы, но меня охватывала несказанная грусть.

На церемонии вручения Ленинской премии деятелям культуры СССР. Екатерина Фурцева награждает Майю Плисецкую. 1964 г.
Однажды, чтобы ее порадовать, я подарил ей ее любимые духи Bandit. Я где-то вычитал, что в дни ее спектаклей ими раньше благоухали кулисы и ее гримерка в Большом. Но потом она их резко разлюбила. А когда я отыскал их в Париже и вручил ей, она мне об этом со всей прямотой и сказала. Она совсем не умела лукавить. Особенно с теми, кто был ей близок.
«Bandit уже не тот», — задумчиво сказала она.
Так я узнал, что теперь ее любимые духи Fracass, и в следующий раз пришел к ней с ними. По реакции понял, что ММ успела отвыкнуть от подарков. Ну да, цветы ей продолжали исправно дарить, ну да, какие-то вещи от Cardin, вышедшие из моды, она продолжала получать, но... похоже, это все. Почему-то она обрадовалась духам так трогательно и простодушно, как второклассница, которую одарили чем-то, о чем она даже не смела мечтать.
Точно так же она радовалась шиньону и накладным ресницам, которые подарила ей после фотосессии у Беттины Реймс гримёрша Бекки Пудр. Какие-то скромные и маленькие мелочи были ей дороже и милее всех многотысячных роз и правительственных наград.
Сейчас я хорошо представляю ее довольно одинокую жизнь в Мюнхене. Жизнь взаперти, без друзей, без поклонников, без ее верных обожателей. Без языка! Одна в чужом городе. Походы с РК в дешевые мюнхенские заведения (в дорогие они ходили, только если кто-то их приглашал). Крохотная квартирка, половину которой занимал его рояль. Звонки в Москву, только когда его нет дома, чтобы не раздражать, не сердить.
У него случались приступы гнева и страха, что жизнь на три страны и три дома для них разорительна. РК все время что-то подсчитывал, шуршал какими-то чеками и бумажками. Помню, как он протянул мне их авиабилеты, которые редакция журнала, где я работал, должна была оплатить: «Нам пришлось заплатить за багаж», — извиняющимся тоном сказал он. И простодушно обрадовался, когда я отсчитал требуемую сумму, даже не заглянув в его добросовестно собранные чеки. Даже после многих лет, проведённых на Западе, в нем продолжал жить советский командировочный.
А ММ? Она не хотела даже думать об этом. Жила в счастливом неведении. Проза жизни ее совсем не интересовала.

Гала-концерт в честь Майи Плисецкой. Россия, Москва, 2010 г.
В одном из своих интервью РК жаловался, что местные балетные в Баварском театре оперы и балета ни разу не позвали ММ даже просто провести балетный класс. Что в Мюнхене, кроме одной русской пары, у них совсем нет близких людей. И тем не менее последние тридцать лет своей жизни они провели в Германии.
— Родиону Константиновичу здесь лучше работается, — говорила ММ таким тоном, что этот вердикт не подлежал обсуждению.
Как и ее запальчивое утверждение, что все зло в ее родственниках. Почему? За что? Общеизвестно, что ее родная тетя Суламифь Михайловна Мессерер сыграла ключевую роль в освобождении из лагеря матери ММ. Что только благодаря участию и поддержке семейства Мессереров маленькая Майя и ее брат Саша не очутились в детском доме как дети врагов народа. Вплоть до того, что даже номер «Умирающий лебедь», который кормил ММ до старости, был поставлен все той же Суламифью Михайловной. Отчего такая немилость? В книге у ММ слышны отголоски былых семейных ссор и обид, но думаю, что тут многое шло от самого Щедрина и его давней неприязни к ее родне.
Еще когда они только собирались пожениться, Лиля Брик его предупредила: «У Майи нет недостатков, кроме одного — у нее слишком много родственников».
Всех подробностей этой долгой драмы я не знаю. Да и не очень-то стремлюсь узнать. Но знаю точно, что не встречал в своей жизни человека более благородного и скромного, чем младший брат ММ Азарий Михайлович Плисецкий.
Щедрин искренне считал, что родственники эксплуатируют славу и имя ММ. А его главное жизненное предназначение — максимально оградить ее от любых попыток ее приватизировать. Принадлежать она могла только ему. И больше никому. Он был большим собственником, этот внук православного священника из Алексина.
Она, конечно, страдала. Но все героические труды ее родни по созданию мифа о великой балерине были в прошлом. А в настоящем был только он, обожаемый муж, автор балетов, посвященных ей, продливших ее сценическую жизнь. Без него она боялась ступить и шаг.
Но жизнь, которую он сам срежиссировал для них обоих в Мюнхене, получилась совсем не такой благополучной и безмятежной, как он рассчитывал. Сложная, трудовая, эмигрантская жизнь. В пожилом возрасте. Поначалу почти без знания языка. На скромных арендованных метрах. В постоянном страхе не доплатить каких-то налогов или что-то там не понять в немецких предписаниях. РК, конечно, не подавал вида. Гордо тянул все сам в одиночку. И эти заказы, и налоги, и жизнь на три дома, а точнее, на три страны.
Но иногда вдруг из него вырывался отчаянный крик, очень похожий на тот, что звучит в третьем акте чеховского «Дяди Вани»: «Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…» Вечный стон русского интеллигента. Или читаю в предисловии Щедрина к музыковедческой книге о Таривердиеве: «Он (Микаэл Таривердиев) до чрезвычайности любит порядок. Побывав у него дома, я почувствовал, что так, наверное, мечтал жить всю жизнь, хотя не прожил ни одного дня. При этом – удивительное и редкое чувство уюта!»
РК хотелось домашнего уюта и православного колокольного перезвона за окнами. Но жизнь в Мюнхене с ММ ничего этого ему не сулила.
Все, что ему оставалось, это его музыка. Тоска по несбывшейся мечте всегда звучала в его произведениях. Эти каторжные кандалы и цепи, позвякивающие в финале его «Боярыни Морозовой». Или перекличка железнодорожных гудков в «Анне Карениной» на станции Обираловка. Страшный мир непонятно откуда несущихся звуков и тоскливых одиноких голосов, где так просто быть растоптанным, униженным, забытым. Куда приходишь «Очарованным странником», а покидаешь этот мир «Запечатленным Ангелом».
Конечно, его терзало то, что его знают в основном как «обработчика» Бизе для «Кармен-сюиты», что его сверстники Шнитке и Губайдулина давно опередили его в рейтинге самых востребованных на Западе российских композиторов. И все это обрушивалось на ММ, для которой весь мир поделился на тех, кто понимает и любит музыку Щедрина, и кто ничего не понимает ни в искусстве, ни в жизни, ну и соответственно в музыке РК.
Как любящая женщина, она всегда бросалась на его защиту. Почитайте главу в ее книге, где она взыскует и требует справедливости для своего мужа. Вряд ли бы она посмела это печатать без его согласия.
«Я легко могу простить и даже не заметить, когда обижают меня, — говорила она, — но я не могу простить, когда задевают или унижают его».
Тут она мгновенно становилась фурией, Одиллией из черного акта, богиней мести. Собственно, именно обида за Щедрина стала причиной ее последнего конфликта с дирекцией Большого театра накануне ее собственного 90-летия. Тогда Майя выдвинула условие, чтобы на ее юбилей поставили один из балетов Щедрина, написанных и посвященных ей. Сговорились на «Даме с собачкой» — компактная одноактная история. Для гала-концерта вполне сгодится. Последовательно отказались все хореографы. И Ратманский, и Майо. Но почему-то Плисецкой об этом не сказали. Побоялись. Тянули резину. В результате в апреле 2015 года состоялся неприятный разговор — «Дамы» не будет. Майя неистовствовала, заявив, что в таком случае ноги ее больше не будет в Большом театре.
Родион Щедрин и Майя Плисецкая
Щедрин вел себя более дипломатично. Плетью обуха не перешибешь… Утро вечера мудренее…. Он знал и любил старые русские поговорки и сыпал ими как заправский народный сказитель. Плюс бесконечные приметы, в которые он искренне верил: посидеть на дорожку — это обязательно; женщина, идущая навстречу с пустым ведром, — реальный повод отложить деловую поездку. Майю все это дико раздражало. Но за полвека она свыклась с этими суевериями.
В результате все было, как она предсказала: в день ее девяностолетия в Большом театре не было ни «Дамы с собачкой», ни ее самой. Она умерла 2 мая 2015 года, не дожив полгода до юбилейных торжеств.
Сейчас история повторяется — столетний юбилей Плисецкой пройдет без Щедрина, который, как мне говорили, собирался на нем присутствовать. Вообще он очень трепетно относился к ее памяти, подарил их квартиру на Тверской Театральному музею им. Бахрушина (теперь там музей Плисецкой и Щедрина), но при этом всегда настаивал на собственной версии событий. Очевидцы и свидетели ему были не нужны. И не дай Бог, если кто-то посмеет его опровергнуть или усомниться в его правоте. Тут он становился страшен и непримирим.
Однажды мы поссорились. Причем громко, прилюдно. Он обозвал меня «предателем». У него тряслись руки. Оглушенный, я долго шел по заснеженной Большой Ордынке, которая, казалась, не закончится никогда.
Потом обменялись письмами. У него был почерк моего отца. Стремительные строчки с наклоном вправо, как их учили в сталинской школе на уроках чистописания. Кстати, они были ровесники. Все тот же 1932 год рождения.
Его письмо осталось в Москве. Может быть, когда-нибудь я его опубликую. Но точно не сейчас. Это была попытка объясниться в общем-то не слишком счастливого человека. Счастливые люди так не кричат. Не обрушивают на головы ближних залпы ярости и гнева. Значит, что-то внутри болит и гложет. Значит, любой повод хорош, чтобы выплеснуть накопившуюся обиду и раздражение. Вот я и подвернулся.
И дело, конечно, не в моей скромной персоне. Обида жила в РК много, много глубже. Собственно, тогда я и пал жертвой давней войны Щедрина и клана Плисецких-Мессереров. Кажется, РК так и не простил мне предисловия к книге Азария «Жизнь в балете».
И тем не менее я часто думаю о нем. О рыжеволосом красивом парне с неотразимой улыбкой, сочинившем сто лет назад: «Не кочегары мы, не плотники…». О ровеснике моих родителей и бывшем нашем соседе по Кутузовскому проспекту.
Я знаю, что в его жизни было много боли, обид и разочарований. Знаю, что под конец он ослеп и почти ничего не видел. Думаю, что его музыка будет жить долго. А «Кармен-сюита» — вечно. И мне жаль, что я никогда ему ничего этого не сказал. Говорю сейчас, накануне столетнего юбилея Майи Михайловны. С искренней грустью и надеждой на прощение.
Автор: Сергей Николаевич