В Библии есть книга, нахождение которой в Божественном литературном реестре вызывает приятное чувство удивления жизненным многообразием у людей достойных. У обывателей, окруженных моралистическими и философскими клише, встречается, по меньшей мере, скрытое недовольство, а то и шок, при вкушении с «яблони» свободомыслия поклонника Яхве. Но и для тех и для других сие произведение – продукт гения, синтезировавшего в себе радости двух образов мышления. Это – еврейский историзм и эллинский космизм. Для первого предельной категорией был завет с Яхве народа Божия как корпоративной личности, а для второго – идеальный мир, прячущийся от вечности за камнем, горой, деревом и другой дрянью, называемой реальностью. Следовательно, в данном произведении сочетаются две тенденции: поиск общения с Творцом и объяснение сути бытия. Эти с виду противоположные данности диалектически не синтезируются, а с треском развиваются, что приведет к дальнейшим философским выводам, но и доставляют сквозь седины веков современному любомудру утонченное художественное «идонэ», источником которого является «идонэ», источником коего является эстетический антиномизм (игра на противоречии). А дело в личности автора, совмещающего в себе черты строгого равви и беспокойного нигилиста, сомневающегося во всем, а это «все» оскорбительно обозвал многозначащим «хэвэл», что с древнееврейского на новославянский, - «призрак», «дым», «испарение». Но, именно, второй, негативный лик «еврейского Януса» ищет смысл жизни. В таком противоречии видна целостность произведения и мастерство писателя. Если бы автор представил доводы одной стороны, то таковая данность оказалась ограниченностью, искусственностью мышления. А творение вдохновенного скатилось бы в положение информации к сведению. Но, к счастью, наш герой «опрокинул стакан» многогранной жизни, а это – экзистенциальный опыт, с чем и знакомит нас. Наша цель: оттолкнуться от сего опыта для собственных, назревших под действием современности, размышлений. Самый короткий и всеобъемлющий вопрос для человека: «Что это?». Такое вопрошание – не результат наиабстрактнейшего рассудочного процесса, а не целостное вопросительное движение. О таком состоянии знали еще древние великие почитатели демократического площадного гула, прячущих наготу гимназий, ультимативного буйства во славу Диониса и томных содроганий растленных отроков. Они называли это свойство человеческого духа «удивлением». В действительности, это мы испытываем «удивление», когда узнаем, что с тех пор человечество ищет ответ на абстрактное вопрошание. Бытие неопределяемо, так как мы не имеем представления о его границах или о существовании его аналога, с которым можно было сравнить оное. Критически настроенный исследователь в силу данных аргументов откажется от познания бытия в целостности, но не отдельных его частей. Но само выделение частей, единичностей из целого происходит в умозрении человека, что полностью порывает с данностью бытия и сводит последующие описания и обобщения (анализа и синтеза) к статусу умственной конструкции, имеющей практическое значение, но не знающей о действительности ничего. С таким положением дел непознаваемы, не только блаженствующие в серых клетках дядюшки Эммануила, «вещи в себе», но и так близкие нам смертным «феномены вещей». Следует кардинально изменить, укоренившееся в веках, понимание знания как соответствия действительности. Кроме того, знание – неразрывный аспект человека и его потенций, которые выявляются в человеческой культуре. По сути дела, знание и есть проявление человеческого микрокосма в макрокосме, бытии, их взаимодействии. Каждый человек, являющийся в бытии неразрывной ничтожной частью его, воспринимает макрокосм по-своему до такой глубины, что приходиться признать за ним обладание микрокосмом. Поэтому различные определения человека и его сути неправомерны. Человек – личность, великая и ничтожная, но одинаково ценная, поэтому есть некий схожий блеск тоскливого благородства в глазах, обиженного судьбой юноши, выброшенного младенцем в джунглях, воспитанного обезьянами, ставшего почти животным, и Христа Богочеловека. Человек живет, воспринимает, творит свой мир, так что между реальностью и миром идей человека не существует грани, даже само терминологическое деление вопиюще условно. Определенные условия и ограничение реальности разрушаются всевозможностью микрокосма. Значит, человек есть ничтожное величество или величавое ничтожество? Нет! Так как мы слышим рядом с собой зов трубы диалектического метода. А это дитя интеллигибельного порока уже несколько столетий инфантильно и не может разродиться своим смысловым потомством. Нужен другой метод, который давал бы множество определений (столько, сколько желает) и не претендовал на «непонятную» истину. И это не релятивизм, который безобиден, так как является всего лишь реакцией на абсолютизацию. Плюнешь на одно, а другое обидится на невнимание. И проблема не в языке, хотя Витгенштейн красиво, одним махом, подспудно обвинив мировую философскую профессуру в словоблудии, вытолкнул тетю Соню – знакомую Боэция – в смертельное пространство «затяжного прыжка». Язык – продукт встречи людей, ограниченной наличным бытием, но чтобы это значило. Для меня проблема знания (будь то проникновение во внутрь бытия или поверхностный обзор) заключается в человеческой легкомысленности, несоответствии наших познавательных амбиций с реальным положение дел. Человек обладает множеством возможностей? Или тождественен им? Или одной из потенций? Итак, человек, кто это? Мы нВ обывательском уровне привыкли каждой единичной вещи или явлению приписывать внутреннюю цель и назначение. Например, лопата для копания, хотя этой «штуковиной» можно произвести множество других действий, совершенно аномальных, вплоть до избиения с/х орудием любимой тещи. А цель мы отождествляем с сущностью явления, хотя оно ценно само по себе и лишь для нашего восприятия, так как выделение явления из мирового целого происходит уже в нас и для нас. Тем более это относится к человеку, которого заперли в умозрительную каторгу сущности, смысла, назначения. Эти «тюремные» настроения пошли от эллинского обожествления блага, пользы, которое говорит более об их сладострастии, чем интеллекте. Но не следует все умственные проблемы списывать на греков, так как «баловень судьбы», человек всегда искал смыслы. Ответов было много, что говорит о желании каждого мыслителя настоять на правоте своего образа мышления и жизнедеятельности. Каждое мнение всегда разделялось небольшой группой людей, да и то в силу ряда определенных обстоятельств туманности, размытости решения. Для вдохновенного же критика все телосы человеческой жизни при всей их сладкой приземленности или небесной сюрреальности пошлы и натянуты. А западноевропейские литераторы XX века пришли к тезису об абсурдности жизни, который являет собой «кредо» измученного войной и интеллектуальным тщеславием. Искание смыслов жизни – пережиток античности, как красота Венеры Милосской, ведет к тупой программируемости на цель или к самоубийству (в случае не нахождения смысла), ведь слабый человек расстраивает себя до «окровавленной ванны», когда, находясь под влиянием оптимистического настроения о «светлом будущем», его носом ткнут в лужу абсурда. Но и такое возможно, так как каждый идет своим путем. У нас нет возможности знать, поэтому томные всхлипывания о тайне бытия смешны, когда предполагается наше частичное знание, то есть что-то ускользает от нас, являясь загадкой, не решенной в силу недостаточной мощи нашего разума. Мы не имеем даже и этой обывательской гностической частички. Все наши так называемые знания – произвольные умоконструкции человека. Достижения науки основаны на бесчисленном оперировании элементами, явлениями, а о последующих за причиной следствиях мы можем лишь предсказать, вероятностно предположить. Научная теория сводится к функции языкового сообщения другим о происходящих явлениях, а уж попытки построения научных объяснений говорят нам о конструировании новейших мифологий, где героями являются не фривольно гуляющий Зевс и не ревнивая Гера, а скучный и безжизненный «колобкообразный» электрон или змеевидная апатичная волновая линия. Разочаровавшись в смысле и сущностях, поговорим хоть об этической проблеме, ответим на «Что делать?». Именно эту проблему пытается вскрыть, несколько забытый и утерянный средь умственного леса, наш герой. Путь из онтологии в этику, который нам пришлось пройти из-за неусидчивой греческой мысли, Кохелет перескочил на одном дыхании, то есть заинтересовался лишь человеческим бытием. «Что же на земле ценно и как человеку жить», - спросил он и пожалел, так как пришлось самому догадками отвечать. Здесь оказывается в дебрях тонких наслаждений (власть, господство, тщеславие), грубых удовольствия (физиологическое удовлетворение с эстетским шармом), мудрости житейской и т. д. Все эти метания говорят о разочаровании героя в религии как жизненном средоточии. Но это переживание в себе Экклезиаст воспринимает как искушения сомнениями, ведь далее с жизненным опытом он подсмеивается над мудростью и удовольствиями. Когда всё подверглось скепсису, голос религиозных чаяний зазвучал увереннее в сердце автора, так как только религии Библии не постеснялись сказать о своей внутренней основе – вере. Интересно, что земное отвергалось через воспоминание о смерти. Радость жизненных услад блекнет перед конечностью экзистенции. Принцип же небесного воздаяния в миропонимание евреев вошел чуть позже. Кохелет предполагает две догадки. Во-первых, существование мира указывает нам на необоснованность заключения бытия в философские рамки справедливости, земного воздаяния. Во-вторых, земные явления обуславливают состояние человека при жизни, но смерть обрывает корреляцию человека с его окружением. Для Кохелета после смерти «прах возвратиться в землю, а дух к Богу». Здесь в нем говорит лишь представитель мироощущения данной эпохи и народа, как вторят эпигоны атеизма об «общении с червями», а мученики сансары о бесконечном круговращении из-за гадкой кармы. Кохелет не дает ответов, но предоставляет, что весьма важно, перед читателем выбор этического пути. Правда, есть и призыв к молодежи «радоваться жизни» с оглядкой на умеренность, опасаясь земного наказания. Итак, признавая всю конечность и пошлость земных ценностей, он склоняется к обыденному эвдемонизму. Вот и удар по всем религиям, имеющим в основе мораль и строго регламентирующим жизнь своих адептов. Хотя Кохелет не предполагает писать философский трактат, его мысли дают много для последующих более глубоких размышлений. Люди, «похожие некоторым образом» на своего Творца, являются органичной частью макрокосма и воспринимают его каждый по-своему, как бы обладая собственным микрокосмом и тождественным ему. Мы – творцы, которые конструируют, а не проникают в окружающий универсум. Структурирование глубоко личностно и начинается уже с наших ощущений. Мы – многопотенциальны и динамичны, поэтому не следует даже размышлять о природе человека. Скажут о кардинальной субъективности каждого миропредставления, но данное понятие трудно использовать без его брата-близнеца, сына Терминуса – объективности. Это старое понятие живуче, так как наивно предполагается, что каждый из взвода солдат, смотря на реку, видит одно и то же, например, о самой реке мы ничего не знаем, да и Бог с ней, а вот воспринимают ее совершенно по-разному. Итак, при глубокой личностности микрокосма каждого человека общение между людьми происходит на основе их природной «родственности». Данный термин обнимает все возможности, заключенные между абсолютной обособленностью и тождеством, если так можно выразиться. Общение происходит с помощью языка, возникшего на принципе согласия личностей определенного социума. Что же такое философия и как определить истинность умопредставления? Философия – шахматная партия между микрокосмами людей, где побеждает допустивший меньшее число ошибок. Ласточка истины боится абсолютизации любого явления и предмета, акцентирования на частном в смысле подчиненности всего остального ему, страшится созидания летучих призрачных богов; но это принципы софистического боя, а в широком смысле критериев лучшего мировоззрения не существует и не надо. Все суждения имеют право на существование и существуют. Нет дела до истинности, вероятности, достоверности, так как своим противопоставлением ложности они предоставили философии вместо множества всего две возможности, что говорит об ограниченности и скудости умозрителей. На инквизиционный костер всю устаревшую терминологию. Есть более оригинальные принципы как благородство, вкус, такт, широта, опыт жизни. Этими и другими критериями можно оживить умирающую «Софию», определить самого умного. Но каждый волен сам выбирать себе дорогу. Например, интеллект любит всеобъемлемость, но человек может падать ниц пред любыми идеями, даже самыми ограниченными. Да и вообще философия из жизненного и творческого предприятия скатилась в языковую яму, в которой копошится кучка избранных. При этом из ямы два выхода: либо утонуть в жиже истинности, либо смертельно пораниться о шершавые стенки лживости, а вместе (гегелевский диалектический синтез) – это мыслительная смерть посредством ограниченности. А философия была бы красивее, если можно было бы оценить платоновские построения как мягкий волнующий бриз, целующий листок оливы, сравнить труды Канта с блистанием осколка янтаря во время осеннего заката, а трактаты Декарта соотнести с запахом медового ладана, реющего от сутаны строго аббата и т. д. Вместо двух диалектических возможностей их стало бы миллиарды, но метод рассуждения остался на том же уровне, на который нас поставили греки-непоседы, выдумавшие почему-то, что их привязанности, интенции и наклонности имеют знак «блага», причем метафизического, а ненавистные состояния «злы» изначально. Но «истина» гуляет на лугах возможностей между такими же несущими «Геркулесовыми столбами» относительного и абсолютного. И старичок с высоким лбом, носом-картошкой и повадками овода был не прав. Он категорически не знает о своем незнании. «Знать» - одно из живучих призраков (здесь нет негативных коннотаций) человека-творца. Анализ – уже залог абсолютистских ошибок наших микрокосмов; аналитическое исследование – путь в бесконечные дебри человеческих идей и сущностей, а уж выбор между серенькой люмпен-материей редукционистов и 365 эонами «аристократов духа», гностиков – дело ваше. Итак, каждый человек, оставаясь в универсуме, воспринимает его по-своему, создавая свой микрокосм, не подлежащий сравнительной оценке в аксиологических категориях. Можно лишь подвергнуть строгой критике любую концепцию или суждение с равным успехом и относительно всех микрокосмов. Это метод радикальной софистики. Чтобы не быть смертельно раненным от софистического клинка, следует иметь старую испытанную кольчужку безмолвия. P. S. Суждение «я закончил статью» есть единый иероглиф, имя, вызывающее у людей различные представления. Если при всем сходстве отличается хоть один элемент умокартины, то это говорит о кардинальном глубинном различии. Дальнейший процесс интерпретации суждения ведет в тупик, так как возникает больше деталей и, соответственно, больше вопросов. Если бы я свое действие окончания статьи обозначил суждением «конверт скрывает статью», все бы сказали о ложности данного суждения, хотя здесь присутствует лишь нарушение согласия об использовании языка – замены одних слов другими.