Современный человек встречается с теми проблемами, которые когда-то наших предков могли бы только рассмешить. Встречаясь со смертью, болезнями, войной, катастрофами, безумием, уродством, бедствиями в редчайшие моменты своего существования, он как бы и обезопасил себя, но сделал свою натуру глубоко уязвленный перед неизвестным будущим. Эти явления были естественным кожным покровом нашей телесной истории. Но теперь все эти несчастья, неизбывно сопровождающие человеческий род, ушли ныне на задворки, на периферию мира. Человек с таковыми событиями ознакомлен через все искажающий и извращающий информационный фильтр. Его сознания обелено, обезжирено, выжато, так как эти потенциальные опасности представлены в форме безжизненной, несуществующей, и соответственно безопасной последовательности знаков. Его тело успокоено и выдрессировано условностями дисциплины, правилами приличий, этическими предписаниями таким образом, что потребности человека модифицированы до неузнаваемости, до тех пределов, где слова «естественность» и «непосредственность» навсегда утеряли свой смысл и назначение. Множество «традиционных» несчастий вызывают ужас и трепет не только сами по себя, но и как непредсказуемые, неконтролируемые, «натуральные» события. Но обезопасить их можно, перенеся в знаковое пространство. Но нас интересует главнейшее несчастье современного мира, которое также ликвидируется посредством знаков, но тем самым парадоксально усиливается. Это – скука. Именно ей знаки обязаны своим усилением, доминированием, всемогуществом в этом мире. Скука – единственное настоящее несчастье современной цивилизации, заставляющее человека искренне переживать и полновесно страдать. В ответ на ноющую глухую боль вызванную скукой, человек производит гигабайты дистиллированной информации, а потребляет и еще более. Но скука ли обязывает человека, сознающего данную неприглядную реальность, писать, продуцировать, витать в знаковых облаках. Неужели скука заставляет теперешних постмодернистских авторов писать, распыляться мыслями в независимости от того, что главная их идея заключается в пустоте и бессмысленности всех языковых, словесных игр? С одной стороны, игровой процесс может быть последовательно оставлен только собственным молчанием, изоляцией, полным оставлением дел насущных, на что способен каждый, а с другой – уход из мира знаков все более усложняется. Мы даже не замечаем своей полной включенности в него, целостной вовлеченности в процесс знакового производства. Наша жизнь заполняется знаковыми потребностями, которые мы не способны игнорировать: каждый просмотренный фильм, отмученная ударами клавиш игра, обмусоленный многократным повторением музыкальный мотив, отбитое в автоматическом угаре клише из чата закрепощает нас в столь тонкой и титановой оболочке условностей и полнейшего признания текущей действительности. Затянутое в деталях обсуждение не ведет к действию, оно его уже и не предполагает, оставляя за ним роль статиста. Но все-таки действие, катастрофичное в своей финальности, произойдет и виновниками его осуществления будут два фактора: задетое самомнение, распухшее до галактических масштабов, вообразившее заградить человеческий мир своей неуемностью, и практически машинизированное, полуавтоматическое следование дисциплине, предполагающей разумность свыше и потому следующей ее указаниям. Но централизм и иерархия – это лишь последний гвоздь, хотя и самый крепкий, в наш гроб глобальной знаковой закрепощенности. Эпатаж, эксцентрика, радикализм, призванные как бы сбросить эти узы через не признанные и шокирующие своей анормальностью способы лишь показывают в своих безуспешных попытках всю трудность преодоления знакового плена. Да они благородны, жертвенны, моложавы в своем геройстве, но их поверхностная наивность, ставшая, в конце концов, абсурдной надежда покончить хоть с доминирующими знаками, представляет их недалекими глупцами, донкихотствующими воображалами в сравнении с житейской «мудростью» большинства, которое тихим ходом занимается своим маленьким делом. Им надлежит без авантюр и злоключений покойно закончить жизнь в скромном достатке. Одни расправляются со старыми идолами и штурмуют воздушные замки, другие воплощают в своем низком теле эквивалентный самому себе девиз сегодняшнего мира – «чтобы все было как у других». И хоть мимо их тел будут проходить все ярчайшие и притягательные события, они с воловьим терпением будут наслаждаться своей крохой счастья, сброшенной со стола случайных удачливых господ, прямо-таки «лотерейных» лордов. Слишком большого отречения, аскезы, жертвенности требует дело переворачивания мира вверх тормашками, чтобы как то заинтересовать большинство идеальными удовольствиями и высокими потребностями меньшинства. Чрезмерно много условностей и сакрализующих знаков необходимо игнорировать, чтобы без оглядки встряхнуть заскорузлую, ригидную реальность. Поэтому здравый с точки зрения обыденного и осторожного разума выбор в пользу пассивности вполне понятен и даже более – он эволюционно логичен в сравнении с бездумным и благородным фантазерством ниспровергателей устоявшегося строя. Так сладкий сон знаков, предоставив нам целый мир воображенной бесконечности, прикрепил нас накрепко к постели, заставив нас исполнять на выбор роль или самоудовлетворяющейся мелкими утехами недалекой жены, или фонтанирующего несбыточными идеями мечтателя-мужа. Так и стратегия действий постсовременного писателя расположена в пространстве альтернативного выбора. Во-первых, можно отдаться в крепкие объятия бесконечного универсума знаков и фантазируя, продуцировать тексты, их миры, искать присущие им закономерности, выделять специфические тонкости и отличительные детали. То есть двигаться дальше без оглядки на катастрофичное прошлое, ведь ушедший катаклизм не принес смерть в жизнедеятельность знаков, а наоборот сделал их бессмертными, он расчистил путь, открыл просторы для уже бесконечного множества опытов. Теперь и вокруг одной незначительной идеи следует строить огромное словесное здание; краткость нынче не в почете, а степень доказательности стоит измерять в производственных объемах. Да наступил век тонко настроенной писательской машинерии, где знаки комбинируется по рафинированным интеллектуальным лекалам с оттенком видимо неповторимой авторской стилистики. Элитарная литература никуда не исчезнет, она припишет себе черты единично выходящего в сезон, но перманентно производящегося строго в сроки, шедевра. Все будет происходить как по накатанной, как в золотые для писательства времена, только со сверлящим осознанием бессмысленности происходящего и производимого. Это ощущение глубже, серьезней, радикальнее всяческих творческих кризисов, духа сомнений классического периода. Оно несколько покрывается экономическим мотивом; если ты не можешь оправдать свой труд естественными причинами, то в помощь всегда можно привлечь материальную составляющую, она в большинстве случаев оправдывает любые поступки. Так мы живем в мире ожидаемого знакового гения и его шедевра. Только статус и судьба грядущего гениального произведения несколько изменились: присущие ему элементы в отдельности уже встречались, поэтому ценен он как обескураживающая, шокирующая, оригинальная комбинация уже знакомых составляющих. Естественно, то, что относимо к высшим проявлениям писательства не имеет отношения к значительному сектору коммерческой литературы. Там будет всегда вечная цветущая весна успеха и востребованности; только основные игроки на этом поле существенно сменяются от литературных бездарностей, откровенных ремесленников, жанровых неумех к строгим алгоритмам, бот-программам, интернет сообществам, специализирующемся на написании произведений в мягкой обложке. Взяв за основу ворох фабул и сюжетных историй, разбавив таковые яркими героями и тривиальными жизненными размышлениями, обогатив долгими описаниями, злоупотребляющими синонимами и прилагательными, можно увеличить жизнь и количество коммерческих произведений практических до неисчислимых размеров. Другим постмодернистам, на едином видении которых зиждутся острые размышления о нынешней действительности с господствующими и эмансипированными в ней знаками, должно идти лишь одной дорогой. Это путь бескомпромиссной критики, гнетущего восприятия уродской действительности, инициированной разбушевавшимися и нагловатыми знаками. Это описание безрассудной лжи, близкой и не приходящей катастрофичности, автономной фиктивности, чудовищного абсурда, цивилизации тончайших унижений, поистине вселенской несправедливости. Словесная отделка здесь абсолютно не важна, что можно было наблюдать у классиков или совершенных модернистов, подбор выражений осуществляется лишь с целью приближения к тем ощущениям, к той боли, к тому горькому осознанию реальности постмодернистом. Поэтому истинными филологическими извращенцами можно назвать тех исследователей, которые с модернистским инструментарием препарируют постмодернистский текст в поиске характерных терминов, любимых понятий, индивидуального стиля, то, что здесь нарочито случайно, произвольно, с отсутствием хоть какого-то умысла.