Понятие «современности», открыто противопоставляемой «древности», появилось в эпоху зарождения гуманизма с распространением так называемой «сравнительной истории».[1] Эта проблема проявилась со всей остротой еще в конце 17 века в «споре древних и новых»[2] у французской интеллектуалов и стала впоследствии одной из животрепещущих. Тема же «постсовременности» стала объектом обсуждений в среде не только французских, но и вообще западноевропейских интеллектуалов в 60 – 70-е годы прошлого века. Число исследовательских текстов за довольно короткое время резко возросло, отчего в силу многообразия интерпретаций сама проблема потеряла всякий смысл.[3] Здесь виртуозно сыграл закон самой «постсовременности»: бесчисленность комментариев, первоначально намеревающихся уточнять и пояснять текст, приводит к размыванию и окончательной утрате исходных значений. Такое рассеяние смыслов грозит полной неопределенностью, поэтому подменяется примитивным, но однозначным, образом; так возникла живучая и вульгарная карикатура на «постмодерниста» – беспринципного циника, литературных дел мастера, безжалостного ниспровергателя традиционных устоев. В «постмодернистских» текстах замечают оригинальную лексику, необыкновенную стилистику, нетривиальный методологический подход, но при этом низводят «постмодерн» до уровня игривой, несерьезной и вышедшей за рамки приличий «модернистской» текстуальности. Чем же отличаются эти мировоззренческие «отец» и «сын», – главные персонажи ушедшего века.

Модернизм – это неустанная вера в созидание институционального, рационального и главное сциентистского будущего – грядущего с наименованием «экспертократии» (идеальный бесклассовый социум, основанный на принципах чистой коммуникации и профессиональной компетенции). Прошлое, хотя постепенно развивалось и даже, в конце концов, привело к «модерну», виновно во множестве нелепых ошибок и дерзких заблуждений, обусловивших такую медлительность в этом движении к «наукообразному» раю. «Модернизм» самоуверенным росчерком подписал смертный приговор прошлой цивилизации; он даже со свойственной «юношам» пылкостью признал себя ответственным за деяния пращуров. Теперь он будет справедлив, будет опираться исключительно на самодостаточный и творческий разум, отдаст власть компетенции и гуманности. Модернизм – это пророческий возглас «чистого» сциентизма, воззвание ничем ни затемненной научности. В отличие от традиционных структур его запала хватило при видимой свободе всего на несколько десятков лет.

Почему «модерн» завершен? Да и стоит ли говорить о конце современности? Вероятно, идея «научности» оказалась не столь притязательной, или оптимистические настроения были жестоко пресечены «тоталитарными» опытами, или типично «модерновые» антимифологизм и новаторство были не жизнеспособными и, все-таки, обратились скрытой ревизией своих же архаичных оппонирующих принципов. Но перемена очевидна, хотя для большинства она не так страшна; людям, наверное, свойственна антипатия в обыденной жизни ко всяческим эскалациям, обострениям, драматизациям. Некогда один из честнейших мыслителей Л. Витгенштейн своим с виду невинным для других суждением о «семейных подобиях» общих понятий (идея имеет междисциплинарное логико-лингвистическое происхождение, но в дальнейшем развитии важность ее для всего мира знаков непререкаема: отдельные категории не существуют изолированно, они отражают неопределенное взаимопереходящее множество явлений, они связаны с другими невидимыми «нитями» значений)^[4] разочаровался в точности чего-либо высказанного (если нельзя что-то сказать точно, то лучше замолчать навсегда: так думаю, можно перефразировать популярнейшую сентенцию «Логико-философского трактата» и озвучить мотив последней его работы), укрылся в «песочном» замке и умолк навсегда. Такие последовательные люди и идеи существовали всегда; они персонифицировали собой развоплощение масштабных, всемирных, космических амбиций человечества, но время добровольного нисхождения в костер культурного «самосжигания» уже прошло. «Модерн» осекся, и, несомненно, не из-за болезненной рефлексии отдельных чудаковато-гениальных представителей Homo sapiens. Он переродился в своем «сыне» и обитает в нем по сей день. Семиотические системы поистине духовны, ведь они обладают подобным же бессмертием, а их бесчисленностью и способностью к воспроизводству может позавидовать и его архаичный прародитель.

«Модерн» изгнал из человечества «призраков» прошлого, надеясь построить нечто идеальное и еще неизведанное, но они вернулись и привели своих братьев, друзей, дальних родственников… давно забытых в истории. В этой видимости победы – его основной изъян. Астрология и ему подобные словесные иллюзии никогда так комфортно не существовали, не знали к себе такого благоговения и ненависти, не были объектом специального детального изучения и искренних мечтаний, как сейчас. Да все высказанное переживает какой-то непонятный, всеобъемлющий личный «ренессанс»; и да сих пор это странное оптимистичное чувство не улетучивается. Ничто не должен быть забыто в этой бесконечной гонке познания. Это семиотическое цветение, гигантских скоростей и размеров размножение текстов, безусловный прогресс комфорта и стало предтечей «постмодерна». «Модерн» превратился в сборную «солянку» всего и вся; и в своем «прекраснодушном» гостеприимстве он готов отправить на переработку всякую идею^[5]: ни одна буква и запятая не останутся не замеченной; никакая тема и мысль ни останутся в одиночестве без должного обсуждения. Все без тени иронии подлежит исчислению и изучению, а вне этого можно и поговорить. «Модерн» навсегда связал себя кабальным контрактом с семиотической бесконечностью «изучать то, что когда-то подвергалось изучению». Безысходность и вынудила его переродиться в своего «сына» в надежде на освобождение; но верно это семейное проклятие, и «постмодерну» приходится приступать к отцовским обязанностям сетуя и ругаясь. Путы треклятых «Означаемого» и «Означающего», когда-то с торжеством разорванные в «дионисовы» клочья, оказались слишком прочными и позволяют делать только отработанные и механические движения. Язык превратился из «новых мехов» в старые лохмотья, но его господство над людской душой будет масштабнее казуистики старого «номоса». На него возложили слишком много неоправданных надежд, хотя он остался таким же ломким, не очень-то функциональным инструментом. Из-за глубинной неудовлетворенности, семейного проклятья, бесконечной «танталовой» пытки «постмодерн» вышел таким кособоким, подпорченным, хохочущим уродцем; но это единственный сын, наследников больше не будет.

Да, ключевым объектом «постмодернизма» стали нынешняя масс-медиа культура. Почему основным содержанием анализа стало фрагментарное, ироничное, пародийное и дистанцированное описание низовых мотиваций культуры? «Модерн», безвозвратно разрушив метафизику, посягнул на последнее «святое»; оказывается, знак не должен указывать на реальность и делать это он может по изрядному случаю (иногда даже очень эффективно в «научных» ситуациях), да и вообще они с реальностью вещи изолированные, редко встречающиеся друг с другом. Этот развод и развязал руки знакам, и теперь эти расхлябанные увальни заполнили каждый укромный уголок, но разбираться с расселением вынужден «постмодерн». Проклятый – он рыщет по бескрайним горизонтам культурного низовья. Трудно найти виновного; пришел срок и процесс в бесконечность был запущен. Путь благородных поисков истины сделал виток на магистраль ироничных обсуждений; даже на самых жизненных и серьезных темах лежит печать легкомысленности, переходящей в беспредельные дали абсурда. Неимоверные и бесчеловечные жестокости «Гулага», о которых говорить мучительно стыдно и больно, мягкой поступью становятся легковесной темой около либеральной мысли, превращаясь в очередную выигрышную тему словесных битв. Разуму обывателя трудно совместить эти вещи: напускную серьезность внушающих доверие экспертов и сущую развлекательность их слов, сакральные возвышенные темы и скрытую легкость (прячущуюся за внешним видом информационности) в обращении с таковыми. Поэтому для большей демонстрации, а может и в силу внутренней симпатии к этому несерьезному явлению – типичному отпрыску информационной «постсовременности», – «постмодернизм» обращает акцентированное внимание на низовой уровень культуры – сферу масс-медиа. Через масс-медиа легче осмыслить ту революцию, ту эмансипацию, которая произошла в мире знаков. Масс-медиа – это царство чистейшего, обеленного, структурированного всего: искусства, религии, философии. Здесь и далекий от досужих размышлений человек в любой момент может взывать с досады: зачем? Ругаясь от безысходности на современную судьбу, которую именуют сейчас «масс-медиа», какими-то фибрами души он догадывается, что она стала единственным олицетворением реальности, а может и ей самой. Панацеей же от фатального осознавания этих неприглядных вещей стало возвратное ироничное погружение в знаки. Так господствует вычищенная информация обо всем и для всего; это доминат идеального и самоуверенного инструментария, который разрушается небольшой щербинкой; об ее существовании как бы и забыли, но она портит вид и указывает на скрытую искусственность. А что делать с этим чудо-орудием, если все места для его использования вытоптаны и изрыты «модерном»; ни одна из целого роя целей не признана заслуживающей внимания и требующей должного самоотречения: все разоблачены, подвергнуты исчислению и лишены таинственности. Поэтому «постмодернизм» – это умение жить без чего-то глобального (пресловутое «недоверие к метанаррациям» Лиотара)[6], но это «глобальное» покинуло мир заранее без всяких предупреждений.

Секрет «постмодернизма» весьма прост: суть в том, что все обвинения в его адрес (такие, как его заведомая литературность, фрагментарность, ироничность, внутреннее неприятие больших теоретических концепций, крайний исторический пессимизм, заигрывающий с апокалиптизмом, нарочитая антинаучность), являются зеркальным отображением состояния самих критиков. «Постмодернизм» и его принципы есть не описание частички реальности, не выражение фундаментальной программы, не поиск новых закономерностей, а чистейшее видение текстуальной ситуации западноевропейского мира. Он не занимается апологией собственного видения мира, учительным морализаторством, вскрытием сущностных глубин. «Постмодернизм» – исключительное визионерство (иногда доходящее до странных мистических высот как, например, у позднего Деррида и Бодрийяра) настоящих семиотических ситуаций.

«Постмодернизм», как и любая интеллектуальная система, подвержен болезням роста и фатуму умирания. Сначала к течению вливается свежий поток «новых» сил, который институционализирует его, превращая «профетический» запал в стандартную структуру с четко проработанными правилами, концептами, проблемными полями и прочей «модернистской» атрибутикой. Далее появляются исследователи классиков «постмодернизма», экзерсисы по части понятийного аппарата и другая вводная литература; в конце концов, свое существование получает более модный «после-постмодернизм», пытающийся сгладить острые углы первичного «постмодерна» через комбинаторику его, например, с  наследниками Франкфуртской критической школы. Здесь конец – смерть через «модернистское» воскрешение. Впрочем, тление касается текста уже после первых проработанных комментариев. Когда говоришь о наступлении «конца», а тебе в ответ даются миллионы комментариев, по-отечески подтверждающих твое мнение через «согласны, но не сейчас, а через некоторое время», давно стоит прийти к выводу, что ты занимаешься в очередной раз видоизмененной метафизикой, несмотря на «сверх-радикальные» утверждения; этот бесконечный процесс может остановить только молчание.

Постмодернизм и его теоретические установки – это судьбоносное для всех семиотических систем провозглашение всеобъемлемости принципа игры. Это структурализм, потерявший «совесть», изменивший всем четким принципам, посулам истинности и сциентизма, декламирующий о теоретической вседозволенности. Постмодернизм суть частное, но острое визионерство событий уже произошедших, хотя и неумолимых в своем фатальном развитии. В обществе изобилия обретена гегемония знаков, светское «царство Небесное»; чаемое грядущее «алчущими и жаждущими» духа оказалось не тем, чего с трепетом ожидали. И, действительно, в этом царстве воскресают даже самые истлевшие, восстают из пепла жестоко истребленные; мы помним, что еще недавно, в начале ушедшего века, яростными потугами молодеющего и животного модерна, были отправлены в пыльные ряды захламленного культурного архива некогда дорогие общинному разуму и сердцу человеческого рода – религия, этика, искусство. Наверно, человек устал от текста и его несносных императивов; эта пропажа оказалась незамеченной. Мощным машинным механизмом была перемолота каждая косточка этого цивилизационного организма, оставленного за ненадобностью с диагнозом: «…умер, да Бог с ним». Молодость дозволила им дожить свой век, заранее похоронив их будущее. На место умирающих стариков пришли, цветущие здоровьем, необъятностью грядущих исследовательских просторов, силой новых познавательных инструментов, – их неблагодарные наследники: история, социология, психология, антропология и другие; короче им нет числа, ведь они чрезвычайно плодовиты. Откуда же произошла такая резкая смена поколений, ведь старики не хотели оставлять теплые менторские места, а современный божок эффективности и конечной пользы не без иронии свидетельствует, что исцелений у святой Чаши не меньше чем у психоаналитической кушетки. В чем причина? Может человек устал от присутствия тысячелетних слов и образов и обратился к новым? Место пребывания текстовых героев прошлого ограничивается теперь пределами поэтической свободы. Может, как говорят «специалисты», когда все более теряется иллюзорное ощущение связи знака с действительностью, когда реальность не отзывается на свое «имя», человек в бессильной ярости (или в процессе постепенного, но не менее обидного игнорирования) отвергает бесполезный знак.

Религия для «героя нашего времени», окруженного принципами поверхностности, дистанцированности, ироничности, – это явление насколько экзотичное, сугубо индивидуальное, эффективное в отношении смыслопорождений, настолько не требующее настоящего самоотречения и перестающее быть универсальным явлением. Сейчас доминирует подобие американского варианта прагматизма, где любое заблуждение наделяется ценностью в том случае, если оно «работает». В голове «среднего» человека религия – это старинный артефакт, освященный традицией и историей, а его необычный, вплоть до экстравагантности, внешний вид лишь указывает на его назначение. Религия для обывателя отвечает за важную функцию, связанную со сферой смыслов и ценностей; она располагается в обители чудесного и сторонящегося будней. Она – почтенный «специалист» в сфере серьезных и запредельных тем, когда-то бывших источником жизни, а теперь подвергаемых «рациональному» потреблению. Доходящая до безграничных далей абсурда, позиция, совмещающая духовность и профессионализм, магически действует на обывателя, потому что «обращаться с духовным вопросом надо только к специалисту». Число этих «специалистов» растет с невероятной скоростью. То, что было недавно истоптано деструктивной ненавистью «модерна», расцвело и уже приносит многократные плоды. Как ни странно, именно эту эпоху, несмотря на выпяченный сциентизм, можно назвать временем цветущего и всестороннего «теизма», где религии создаются чуть ли каждый день и уже принципиально невозможен атеистический образ жизни. Религиозность как важное специфическое чувство подлежит классификации в сетке потребностей и его должны удовлетворять все (и делать это надо эффективно как указывает дух эпохи). Это особенная потребность связана с областью не очевидных явлений, поэтому здесь трудно добиться каких-то высокоэффективных результатов и проследить четкие закономерности, но удовлетворять «религиозную потребность» необходимо! Если раньше религия и ее установки для человека фигурировали как цели, то сейчас это – приоритетные или вторичные потребности, отвечающие за сферу «серьезных» смыслов. Ни один элемент из сетки потребления нельзя игнорировать, иначе это ведет к неудовлетворенности и не позволяет «реализовать личность»! Теперь человек, принимающий религиозную доктрину, облекается поведенческим набором норм, с помощью которых можно «прожить жизнь с пользой – земной и небесной». Религию заменяет религиозный образ жизни.

Мы, религиозные люди, со всей силой присущей нам горячности можем отрицать это положение, но «постсовременная» эпоха с картиной выборочного фрагментарного потребления религиозных и метафизических знаков утверждает свои «истины». «Постсовременные» люди интересуются религией, но их интерес чаще всего не трансформируется в жизненную, экзистенциальную привязанность к ней. Кроме того, чем более религия идет на сближение с «постсовременностью», тем паче она будет рассматриваться как объект потребления, потому что по-иному «постсовременность» просто не классифицирует. С одной стороны, присущий религии универсализм, а с другой – полнейшее развоплощение этого качества и низведение некогда трансцендентных истин до продуктов потребления в «постсовременности» свидетельствуют о горьком парадоксе, поверхностное решение которого в виде общественной изоляции не выглядит чем-то реальным и здравым. Как ни странно, кажется, наиболее действенным моментом, отводящим религию от опасного союза с «постсовременным секуляризмом», может стать фундаментальный христианский принцип нестяжания. Вывести религию из всеобъемлющей (к сожалению, именно только сфера потребления теперь может похвастаться особой дружбой с универсалистскими прилагательными) раскладки товаров и услуг только экономическая изоляция, добродетель нестяжания на уровне религиозной группы. Вопрос, достижимо ли это?