• Авторизация


Научная статья Макса - ж. Бодрийяр в контексте постмодерна 08-08-2008 17:27 к комментариям - к полной версии - понравилось!


 
Фигура Жана Бодрийяра считается одной из самых ярких звезд на гуманитарном небосклоне западноевропейской культуры. Странно, ведь он же является ее непримиримым критиком и «пророком», возвещающем идею падения Западной культуры (а по причине ее господства и всей мировой) в ужасную и бесконечную бездну «симуляции» и всепожирающих знаков. Его анализ создавшегося процветающего общества потребления и постиндустриальной культуры беспощаден и пытается уличить все стороны жизни Запада в семиотическом и симуляционном «грехе». Когда «все состоялось» и «взрывной момент современности» исчерпан, – та­кими чертами характеризует Бодрийяр современное со­стояние западной культуры. В 90-е годы Бодрийяр окончательно поставил диагноз постиндустриальному обществу и предлагал «сэкономить конец века», непосредственно перейти сразу в 2000-й год, поскольку он «уже состоялся», а траектория исто­рии обречена на бесконечное приближение к своему концу, никогда не достигая его и удаляясь в противопо­ложном направлении.
Интересно, но данная работа не может еще претендовать на актуальность, так как наша российская действительность еще не дошла до того уровня западного развития и собственно до создания своей постиндустриальной культуры. Мы еще не столкнулись в полной мере с теми социокультурными феноменами, которыми «облеплена» западная цивилизация; в этом смысле российские граждане – скромные адепты, неосознанно следующие за великими «учителями-подражателями».[1] Кроме того, данная тематика является неудобной из-за текущей ситуации, сложившейся как в церковных, так и светских исследовательских кругах; и здесь, и там явление «постмодерна» оценивается негативно, ему вменяется отсутствие наукообразного понятийного аппарата (и в целом, собственно, утверждается его антинаучность), он критикуется за бездуховность, пессимизм и отвержение традиционных устойчивых принципов и т. д. Что интересно большинство обвинений уличают в «преступнике» типичные прегрешения, но свойственные не представителям «постмодерн», а наоборот, молодым, воинственным, деструктивным «модернистам». Итак, пока мы сталкиваемся с типичным поверхностным отрицанием. Поэтому наша задача: отказаться от академического снобизма в отношении к действительно оригинальному – не стандартному постмодернистскому дискурсу; не оценивать данное явление, основываясь на жестких бинарных оппозициях (плохо – хорошо); попытаться отстраненно изложить и оценить этические мысли его яркого представителя Ж. Бодрийяра; наконец, спрогнозировать ту ситуацию, когда наша культура будет уже «подлинно» сходна на западную, и реакцию на нее разных интеллектуальных слоев, в том числе церковных.
Структура данной работы предельно проста. В первых двух главах обсуждается возможность постмодернистского дискурса и его отличительные признаки как самостоятельного социокультурного феномена. В третьей главе мы обращаемся к анализу творческого развития ярчайшей постмодернистской персоналии Ж. Бодрийяра. В четвертой и пятой главах мы подробным образом рассматриваем программные произведения раннего Ж. Бодрийяра «Система вещей» и «Соблазн», в которых укоренены собственно типичные бодрийяровские методика и стилистика исследования постсовременной культуры. В рамках стандартных объемов дипломной работы подробное обращение к большему количеству текстов Бодрийяра затруднительно. В заключительной главе исследуется оценка состояния секулярной этики с позиций современных христианских теологов.
Обычными дискуссионными темами в рамках современной социальной проблематики для церковного сознания стали отрицательные явления экологического и демографического кризисов, алкоголизма и наркомании, столкновения цивилизаций и терроризма, и т. д. Нам кажется, что эти конкретные и очевидные феномены возводят к более отвлеченной и всеобъемлющей картине настоящего. Итак, мы постараемся подойти к обсуждению данных вопросов с другой позиции, а именно, позиции, осмысленной современными социологическими теориями, хотя и неоднородными по своему содержанию, но близкими в собственных основных положениях. Наиболее востребованными ныне считаются социологические концепции критической направленности (и, в частности, гиперкритические размышления Ж. Бодрийяра, а его творчество и будет объектом нашего исследования), которые видят в настоящем обществе господство негативных явлений. Вот несколько самых ярких из многочисленного числа тезисов, фиксирующих нелицеприятный облик современного общества.
Хотя Западный мир претерпел процесс демократизации и либерализации, на самом деле атмосфера в нем становится все более подавляющей.С рождения человек сталкивается с многообразной системой рациональных предписаний, которые проникают во всю телесность человека. Жизненная спонтанность и творческая энергия человека «упаковываются» в схемы предельной рациональности, чтобы быть направленными впоследствии на эффективное исполнение своей маленькой функции в огромном механизме власти. Власть стала интересоваться народом как населением-богатством, населением-рабочей силой. Интересоваться не просто отдельными людьми, а населением с его специфическими явлениями – рождаемостью, состоянием здоровья, продолжительностью жизни, смертностью, условиями жизни. Все эти главные и второстепенные (иногда не имеющие даже косвенного отношения к эффективности рабочего процесса) моменты подлежат тщательному изучению и последующему контролю со стороны безымянной власти.[2] В нашем обществе господствует дисциплина, технология дисциплинарной власти, основанная на военном порядке. Пусть это не универсальная система господства, а скорее куча властных микровлияний в обыденности или «официозе». Сейчас чиновники наблюдают все, что ими контролируется. Они способны выносить приговоры и наказывать тех, кто нарушает норму. Так, человека могут негативно оценить и наказать в категориях времени (за опоздание), деятельности (за невнимательность), поведения (за невежливость). Может дисциплина и позитивно действует на военных и промышленных заводах. Но дисциплина в обществе – медленная смерть последнему. Например, при вхождении дисциплины в сеть государственной полиции общество становится полем восприятия и объектом наказания. Дисциплина протискивается сквозь общество и по мере продвижения воздействует на определенные его части.[3] Разве может быть удивительной та деталь, что тюрьмы внутренне походят на заводы, школы, казармы, больницы, которые все походят на тюрьмы? Общество стало сокрушительной и безличной силой, всегда готовой к неистовству и безумию. Люди создают мир, порабощающий их в конечном итоге и делающий их своими пленниками. Современный мир – это разрушающая мощь. Механизм огромной силы, которой человечество пока в определенной степени может коллективно управлять, но которая также грозит вырваться из-под нашего контроля. Неудержимый мир динамичен и не следует в единственном направлении.
Капиталистический строй, несмотря на свою нынешнюю оптимальность и отсутствие жизнеспособных конкурентов, движется по тупиковому пути и имеет тенденцию к саморазрушению.При настоящем капиталистическом строе в обществе видны как положительные, так и отрицательные черты, «катастрофа и прогресс одновременно». Возникновение ценных достижений и свобод сопровождается в то же время расширением в высшей степени эксплуатации и отчуждения. Современный капитализм отличается многонациональным характером и включает себя «обширную экспансию капитала в не коммерческие сферы до сей поры». Еще Франкфуртская неомарксистская школа критиковала использование технологии в современном капиталистическом обществе, приводящее к тоталитаризму. Фактически современная технология приводит к появлению новых, более эффективных и даже более «приятных» методов контроля над индивидами.[4]
Современный мир представляет собой «железную клетку рациональных систем», из которой невозможно выбраться. Когда М. Вебер предупреждает нас о процессе рационализации, он обращает наше внимание к проблемам разочарования, вызванных последней. Один из наиболее общих тезисов М. Вебера заключается в том, что вследствие рационализации западный мир все более разочаровывается. Разочарование предполагает вытеснение «магических составляющих мышления». Вебер увидел, что история покинула околдованное прошлое по пути к разочарованному будущему – путешествие, которое постепенно лишает природный мир его магических свойств и осмысленности. По мнению Вебера, в рамках скоростного развития науки и бюрократической социальной организации разочарование все дальше будет отступать от институциональных центров нашей культуры. Доведенный до конца, данный процесс превратит жизнь в повесть, которая, безусловно, не будет означать ничего, так как смысл из нее выхо­лощен.[5]
Мораль сейчас обладает гораздо меньшим значением, чем в ранних традиционных обществах.Еще Дюркгейм делал вывод, что раннее общество, главным образом, объединяли нематериальные социальные факты, в особенности строгая коллективная мораль, или «коллективная совесть». Но по причине неких сложностей «коллективная мораль» пришла в упадок и теперь другие объединяющие звенья создают зависимые отношения между людьми. Хотя возврат к веку главенства «коллективной совести» невозможен, знаменитый французский социолог полагал, что мораль в современном обществе возможно укрепить. Настоящее показало, что задача – бороться с современными общественными патологиями с помощью морали – невыполнима.[6] 20 век[7] стал свидетелем того, как на смену морали воздержания, основанной на бережливости, пришла настоятельная жажда предаваться наслаждениям, что в обществе потребления означает всего лишь потребность изведывать всевозможные соблазны с таким же рвением, с каким некогда избегали их.[8] Современный мир отделяет рутину обыденной жизни от безумия, преступности, болезни, смерти, половой жизни, природы. Такая изоляция дает нам большую безопасность нашего существования, однако ценой этого оказывается исключение из социальной жизни фундаментальных вопросов, которые ставят людей перед важнейшими нравственными дилеммами.[9]
Именно к таковым или схожим выводам приходит большинство исследователей современного общества. Но век двадцать первый, судя по всему, обещает стать эпохой религиозного возрождения. Буквально повсюду, не считая Западной Европы, люди возвраща­ются к религии, возвращаются за утешением, за настав­лением, за надеждой – и за собственной тождественностью. «Реванш Бога», как выразился Ж. Кеппель, происходит в масштабах всего мира.[10] Мы считает, что христианство может и обязано дать ответ на негативные явления нынешнего общества и найти выход из сложившейся парадоксальной ситуации.
Постмодернизм исходит из следующего наблюдения: мы – то есть те, кто живет на рубеже веков – вступили в «постсовременность». Этот постсовременный мир характеризуется четырьмя аспектами: это этап агрессивной экспансии глобального капитализма; ослабевание централизованной государственной власти (с распадением бывших империй, раздроблением коммунистического блока и ростом этнических проблем в государственно-национальных образованьях); моделирование жизни посредством становящейся более мощной и всеохватной технологии, диктующей правила производства и способствующей утверждению консюмеризма; развитие освободительных социальных движений, опирающихся не на класс, а на другие формы идентичности: национальные интересы, расу, гендер и другие. Освободительные движения – важнейший фактор отрицания модернизма.[11]
Постмодернисты отрицают основной принцип модернисткой гносеологии, согласно которому люди, благодаря чистому разуму, способны достичь совершенного и объективного знания о мире, являющегося отражением действительности, «зеркалом природы». Они утверждают, что этот принцип дает целый ряд гносеологических ошибок, к которым относятся, в частности: понятие «взгляд творца», что помещает наблюдателя вне наблюдаемого мира; большое повествование, холистически объясняющее этот мир; «фундаментализм», полагающий определенные правила анализа неизменно адекватными; «универсализм», утверждающий наличие познаваемых принципов, которыми определяется мир; «эссенциализм», устанавливающий, что люди обладают некой сущностью и неизменными свойствами; «репрезентация», или допущение, что определенное утверждение о мире в точности его отражает. Постмодернизм ставит под вопрос существование как «разума» в качестве универсального, неотъемлемого свойства человеческого ума, так и мыслящего субъекта в качестве непротиворечивой унифицированной формы сознания. Постмодернисты описывают процесс формирования знаний как одно из многочисленных представлений опыта, свойственного различным группам, имеющим разный дискурс, в которых появление любого монопольного притязания на знание вызвано эффективным использованием власти. Постмодернисты предлагают такие гносеологические альтернативы, как децентрация, или помещение в центр дискурса и знаний воззрения привилегированных групп; деконструкция, показывающая историческую обусловленность и противоречивость концепций, представляющихся точным изображением мира; различие, или рассмотрение конструкта знания не только в связи с тем, о чем он сообщает, но и тем, что он вычеркивает или отодвигает на задний план, особенно с помощью модернистской двойной логики «или-или».[12]
Сегодня социология сталкивается с ситуацией, в которой недавно, уже находились некоторые направления, главным образом, в сфере гуманитарных наук: «Момент постмодерна[13] наступил, и сбитые с толку интеллектуалы, художники и культурные деятели задавались вопросом, стоит ли им примкнуть к движению и присоединиться к карнавалу или же лучше сидеть на обочине до тех пор, пока новое веяние не исчезнет в вихре культурной моды»[14]. Несмотря на то, что многие социологи и некоторые социологические теоретики до сих пор считают постмодернистскую[15] социальную теорию преходящим увлечением (и для некоторых она продолжает скорее выглядеть как карнавал, нежели серьезная научная попытка), факт заключается в том, что социологические теоретики более не могут игнорировать постмодернистскую социальную теорию.[16] В современной социальной теории она стала «самым модным развлечением городка».[17] В сущности, эта забава была столь модной, что, по крайней мере, один теоретик настаивал на том, что следует перестать использовать этот термин, потому что «чрезмерное употребление износило его до крайности»[18]. То есть этим термином злоупотребляли как его сторонники, так и противники и сами по себе и в ходе горячих дискуссий. С учетом значения постмодернистской социальной теории и порожденных ею жарких споров наша цель в данном разделе будет состоять в кратком введении в постмодернистскую мысль[19]. Это, однако, не простая задача. Во-первых, между постмодернистскими мыслителями, которые сами по себе чрезвычайно своеобразны, имеются значительные различия, поэтому труд­но делать какие-либо обобщения, которым соответствовало бы большинство тео­рий. Смарт[20], например, выделял три постмодернистские позиции. Согласно первой, крайней, постмодернистской позиции, произошел фундамен­тальный прорыв, и современное общество было заменено обществом постсовре­менным. Среди сторонников этой точки зрения Ж. Бодрийяр, Ж. Делёз и Ф. Гваттари. Согласно второй позиции, хотя такое изменение и имело место, постмодернизм вырастает из модернизма и неразрывен с ним. Приверженцами этой ориентации являются такие марксистские мыслители, как Ф. Джеймсон, Э. Лаклау и Ш. Муффе, а также такие представительницы постмодер­нистского феминизма, как Н. Фрезер и Л. Николсон. Существует, нако­нец, позиция, которая разделяется самим Смартом и согласно которой можно рас­сматривать модернизм и постмодернизм не как отдельные эпохи, а как участников длительных и непрерывных отношений, причем постмодернизм постоянно ука­зывает на ограниченность модернизма. Хотя типология Смарта может быть полез­ной, постмодернисты, вероятно, ее бы отклонили как сильно упрощающую все разнообразие их идей и в ходе этого искажающую сами эти идеи.
Хотя ни один термин не имеет сегодня большего резонанса среди ученых во множестве научных дисциплин, чем «постмодерн»[21], относительно того, каково же точное значение этого термина, присутствует неопределенность и ведется полемика. Необходимо провести семантическое различие между терминами «постсовременность», «постмодернизм» и «постмодернистская социальная теория». Термин «постсовременность» относится к исторической эпохе, которую считают последующей за эрой современности; «постмодернизм» – к продуктам культуры, отличных от таковых в рамках модерна, а «постмодернистская социальная теория» – к методологии мышления, отличающейся от соответствующей социальной теории в модерне. В результате постмодерн в своем содержательном плане включает в себя новую историческую эпоху, новые произведения культуры и новый тип рефлексии о социальном мире. Каждый из этих аспектов предполагает, что в последние годы произошло нечто инновационное, что уже нельзя опи­сать термином «модерн».
Что касается первого из этих понятий, широко распространено мнение, согласно которому современная эпоха заканчивается или уже завершилась, и мы вступили в новую историческую эпоху «постсовременности».[22] Второе понятие, «постмодернизм», связано с культурной сферой, в рамках которой утверждается, что наблюдается тенденция к вытеснению модернистских произведений продуктами постмодерна.[23]
Третий аспект постмодерна – это возникновение постмодернистской социальной теории и ее отличия от теории модер­нистской. Модернистская социальная теория стремилась к универсальному, внеисторическому, рациональному обоснованию своего анализа и критики общества. Для Маркса таким фундаментом было существование вида, тогда как для Хабермаса эту роль играл коммуникативный разум. Постмодернистское мышление отвергает эти поиски основания и склоняется к релятивизму, иррационализму и нигилизму. Постмодернисты поставили такие обоснования под сомнение, считая, что при этом определенные группы ставят­ся в привилегированное положение, а значение других принижается; одни группы наделяются властью, а другие представляются безвластными.
Подобным же образом, постмодернисты отрицают представление о «больших повествованиях» или метанарративах. Именно в отрицании этих идей заметную роль играет один из важнейших постмодернистов – Жан-Франсуа Лиотар. Лио­тар начинает с определения модернистского знания как определенного вида единого большого синтеза, который мы связываем с творчеством таких теоретиков, как Маркс и Парсонс. Среди больших повествований, которые Лиотар связывает с модернистской нау­кой, присутствуют «диалектика Духа, герменевтика значения, освобождения рационального или трудящегося субъекта или создание благосостояния». Раз современное знание, с точки зрения Лиотара, отождествляется с метаповествованиями, то постсовременное знание предполагает отрицание боль­ших нарративов. Лиотар пишет: «До предела упрощая, я определяю постмодерн как недоверие к метаповествованиям». Конкретнее он утверждает: «Давайте вести войну с тотальностью... давайте активируем различия». Фактически, постмодернистская[24] социальная теория ста­новится торжеством различных теоретических подходов: «Постмодернистское знание не является просто орудием авторитетов; оно совершенствует нашу восприимчивость к различиям и усиливает нашу способность допускать несораз­мерное»[25]. С этой точки зрения, социология в своем поиске различных синтезов более конкретного характера перешла от периода модерна к эпохе постмодерна. Метаповествованиям, или большим нарративам, модерна Лиотар предпочитает уменьшенные, локализован­ные повествования. Тогда как Лиотар отвергает большие повествования в целом, Бодрийяр отрицает идею большого повествования в социологии. Бодрийяр одновременно отвергает само понятие «социального» и приходит через факт элиминации к отрицанию социологического метаповествования, связанного с модерном. Великого организующего принципа, большого повествования Социального, находившего свое оправдание в идеях о гражданском обществе, прогрессе, власти более не существует. Итак, постмодернистская социальная теория выступает за неприятие метаповествований в целом и больших повествований в социологии, в частности.[26]
Обсуждение постмодернистской социальной теории обычно вызывает горячие дискуссии. Рассмотрим аспекты критики постмодернистской социальной теории. Постмодернизм критикуют за неспособность соответствовать научным стандартам модерна. С точки зрения модернистов верифицировать утверждения постмодернистов невозможно. Практически всё, что говорят постмодернисты, расценивается мо­дернистами как нефальсифицируемое, то есть их идеи нельзя опровергнуть эмпирически.[27] Эта критика предполагает наличие научной модели, существование реальности, поиск истины. Таковые допущения, естественно, были бы отклонены постмодернистами. Поскольку постмодернистское знание нельзя считать со­вокупностью научных идей, постмодернистскую социальную теорию лучше рассматривать в качестве идеологии. Если смотреть на нее с этой точки зрения, проблема будет заключаться не в правильности этих идей, а в доверии к ним. Те, кто верит в определенные идеи, не имеют оснований утверждать, что разделяемые ими идеи чем-то лучше или хуже других. Так как постмодернистов не сдерживают научные нормы, они вольны действовать по собственному желанию; «играть» с большим диапазоном идей. Ими предлагаются широкие обобщения. Выражая свою позицию, постмодернистские теоретики не ограничиваются беспристрастной риторикой модер­нистского ученого. Избыточный характер значительной доли постмодер­нистского дискурса затрудняет принятие его основных принципов людьми, стоящими на других позициях. Постмодернистские идеи зачастую носят столь абстрактный характер, что трудно установить их связь с социальным миром. Кроме того, значения понятий имеют тенденцию меняться в рамках работ постмодернистов, а читатель, не подозревающий об исходных значениях, не может ясно осознать какие-либо из­менения. Несмотря на свою склонность к критике больших повествований, создававшихся теоретиками модерна, постмодернистские социальные теорети­ки нередко предлагают собственные разновидности таких повествований. В своем анализе постмодернистские социальные теоретики часто критику­ют общество модерна, однако эта критика обладает сомнительной обосно­ванностью, поскольку обычно не имеет нормативного фундамента, чтобы высказывать такие суждения. Вследствие отрицания значения субъекта и субъективности постмодерни­сты зачастую не формулируют теорию деятельности. Постмодернистским социологам нет равных в критике обще­ства, но они имеют слабое представление о том, каким общество должно быть. Постмодернистская социальная теория ведет к абсолютному пессимизму.[28]
Центральный вопрос таков: создала ли постмодернистская теория ряд проницательных идей, способных оказывать на социальную теорию влияние в течение длительного времени? Во французской социальной теории, откуда происходят лучшие представители постмодернизма, можно обнаружить оптимальные попытки выйти за рамки данных концепций. Вследствие отрицания роли индивидуального субъекта постмодернистов обвиняют в антигуманизме. Пост-постмодернисты стремятся спасти гуманизм (и субъективность) от постмодернистской критики, которая эту мысль похоронила. Утверждается, что проводятся попытки реабилитации универсальных рациональных норм в морали и политике, и особенно защиты прав чело­века. Другое направление «пост-постмодернистской социальной теории» включает в себя попытку восстановить значение либерализма вопреки проводимой постмодер­нистами атаке на либеральные большие повествования. Работы постмодернистов, даже когда облекались в чрезвычайно абстрактную форму, воспри­нимались французами как нападки на структуру в целом, в особенности на струк­туру либерального буржуазного общества и его «правительственности». Постмодер­нистские теоретики не просто подвергали это общество сомнению – их позиция выражала убежденность в невозможности оказаться вне досягаемости властных структур данного общества. Вопросы, которые считались в период расцвета пост­модернистской теории неактуальными, – права человека, конституционное пра­вительство, представительство, класс, индивидуализм – вновь привлекли к себе внимание. Нигилизм постмодернизма был заменен целым рядом ориентаций, сочувствующих либерализму. Можно сказать, что это возрождение внимания к либерализму (равно как и к гуманизму) служит признаком возобнов­ления интереса и сочувственного отношения к обществу модерна.[29] Принимая во внимание описанные общие положения, можно перейти теперь к более конкретному рассмотрению крупнейшего представителя постмодернистской социальной теории – Жана Бодрийяра.
Профессор социологии университета Париж-Нантер Жан Бодрийяр родился в 1929 году в Реймсе. Он – редактор журналов «Utopie», «Traverses». Переводил сочинения Б. Брехта. Жан Бодрийяр является профессором Парижского универси­тета, преподает также в ведущих учебных заведениях США и Европы. Жан Бодрийяр испытал сильное влияние К. Маркса, Э. Дюркгейма, структуралистов, особенно структурных лин­гвистов, и, конечно, М. Фуко. В результате от дополнения критики политической экономии Бодрийяр перешел к оригинальной разработке теории знака, символических объектов и коммуникаций, а затем создал собственную теорию с привлечением обширного исторического материала.[30] Строго говоря, сам Ж. Бодрийяр не считает себя постмодерни­стом и даже социологом: «Я метафизик, возможно, моралист, но определенно не социолог. Единственная «социологическая» работа, на которую я могу иметь законные притязания – это моё усилие положить конец «социальному», самой концепции социального».[31] Бодрийяр среди со­циологов считается все же социологом.Он автор многочислен­ных сугубо социологических работ. Основные публикации: «Lesystemdesobjets» («Система вещей») (1968), «LaSocietedeConsommation» («Общество потребления») (1970), «К критике политической экономии знака» (1972), «LeMiroirdelaProduction» («Зеркало производства») (1973), «L'echangeSymboliqueetlaMort» («Символический обмен и смерть») (1976), «OblierFoucault» («Забыть Фуко») (1977), «L'effetBeaubourg» («Эффект Бобура») (1977), «LeP. C. oulesparadisartificielsdupolitique» (1978), «De laSeduction» («Соблазн») (1979), «Simulacresetsimulation» («Симулякры и симуляция») (1981). Наиболее яркие его последние сочинения – «Год 2000 может не наступить» (1990), «Latransparencedumal» («Прозрачность зла») (1990).[32] Оригинальный философский дискурс Бодрийяра представляет из себя гиперкритицизм, тотальную критику. Его стиль и письмо скорее можно отнести к интеллектуаль­ной прозе и модной литературе, нежели чем к академи­ческой философии, что нередко рассматривалось как повод обозначать его идеи как маргинальные или псевдофилософские.[33] Итак, Жан Бодрийяр – один из наиболее радикальных и неистовых представителей постмодернистского направления. Хотя Бодрийяр получил социологическое образование, однако его творчество давно вышло за границы данной дисциплины; действительно, оно не сдерживается какими-либо дисциплинарными рамками, и Бодрийяр в любом случае вообще отрицал само понятие дисциплинарных границ.
Следуя Келлнеру[34], попытаемся сделать об­зор эволюции творчества Бодрийяра. Для его ранних работ, восходящих к 1960-м годам, была характерна модернистская (Бодрийяр не использовал термин «постмодернизм» вплоть до 1980-х годов) и марксистская ориентация. В своих ранних произве­дениях Бодрийяр разрабатывал марксистскую критику общества потребления. Уже на эти произведения существенный отпечаток наложили лингвистика и се­миотика, поэтому раннее творчество Бодрийяра луч­ше всего рассматривать как семиологическое дополнение к теории политической экономии Маркса. Однако это случилось незадолго до того, как Бодрийяр начал подвергать марксистский подход (а также структурализм) критике и, в конечном счете, отказался от него.
В работе «3еркало производства»[35] Бодрийяр пришел к выводу, что марксистский подход является зеркальным отражением консерва­тивной политической экономии.[36] Иначе говоря, Маркс (и марксисты) придерживались такого же взгляда на мир, как и консервативные сторонники капитализма. По мнению Бодрийяра, Маркс был заражен «вирусом буржуазной мысли»[37]. Конкретно, подход, применявшийся Марксом, был наполнен консервативными понятиями, такими как «труд» и «стоимость». Требо­вались новая, более радикальная ориентация и категориальный аппарат.
Бодрийяр высказал идею символического обмена в качестве альтернативы – и полного отрицания – обмену экономическому. Символический обмен включает в себя непрерывный цикл «приобретения и возмещения, отдачи и получения», «цикл даров и встречных даров»[38]. Это была идея, не попавшая в ловушку, расставленную Марксом; символический об­мен явно был вне логики капитализма и противостоял ей. Понятие символиче­ского обмена подразумевало политическую программу, нацеленную на создание общества, характеризующегося таким обменом. Например, Бодрийяр выражает критическое отношение к рабочему классу и, кажется, более положительно на­строен по отношению к новым левым, или хиппи. Вскоре, однако, он отказался от всех политических целей.
Вместо этого Бодрийяр обратил свое внимание на анализ современного ему об­щества, в котором, как он полагает, уже господствует не производство, а «средства массовой информации, кибернетические модели и системы управления, компьюте­ры, обработка информации, индустрия развлечений и знаний и т. д.»[39]. Из этих систем рождается подлинный взрыв знаков. Можно сказать, что мы перешли от общества, где господствовал способ производства, к об­ществу, контролируемому кодом производства. Цель сдвинулась от эксплуатации и получения прибыли к достижению господства с помощью знаков и производящих их систем. Кроме того, хотя когда-то знаки обозначали нечто реально существую­щее, теперь они не представляют собой практически ничего, кроме самих себя и других знаков; знаки стали самореферентными. Мы больше не можем говорить о том, что реально; различие между знаками и действительностью сократилось. В наиболее общем плане, мир постмодерна (потому что теперь Бодрийяр дей­ствует непосредственно в этом мире) – это мир, для которого характерно такое сжатие в противовес расширению (производственных систем, товаров, технологий и т.д.), которое было свойственно обществу модерна. Таким образом, аналогично тому, как модернистский мир претерпел процесс дифференциации, можно считать, что постмодернистский мир подвергается дедифференциации.
В работе «В тени молчаливого большинства, или конец социального»[40] «бодрийяровское» социальное рас­творяется в массе. Такая социальная реалия как класс просто растворяется при создании огромной, недифференцированной массы, которая мыслится им как стати­стическая категория, а не социальная общность. В таком понимании социальное отмирает.[41] А если социальное отмирает, то с ним исчезает и классическая социология, предметом которой как раз является социальное. Тогда возникает потребность в новом типе теоретизирования окружающего мира. И Бодрийяр предпринимает такую попытку создания принципиально новой теории об обществе. Речь идет об «антисоциальной» теории с принципиально но­выми понятиями. Бодрийяр свою теорию ассоциирует с «патафизикой» – «наукой воображаемых решений», заявляя, что это единственный путь отражения реальности, в которой сегодня оказалось человечество.[42]
При описании мира постмодерна Бодрийяр отмечает, что он характеризуется подражательством; мы живем в «век притворства»[43]. Процесс подражания приводит к созданию симулякров[44], или «воспроизведений объектов или событий»[45]. Когда стирается различие между знаками и реальностью, все труднее становится отличить реальное от того, что его копирует. Бодрийяр, например, говорит о «растворении телевидения в жизни, растворении жизни в телевидении»[46]. В конечном счете, именно изображения реального, имитации занимают господству­ющее положение. Мы в плену этих симуляций, которые «образуют спиралевидную, круговую систему, не имеющую начала и конца»[47]. А. Гараджа пишет о концепции Бодрийяра: «Современный мир состоит из моделей и симулякров, не обладающих никакими референтами, не основанных ни в какой «реальности», кроме их собственной, которая представляет собой мир самореферентных знаков. Симуляция, выдавая отсутствие за присутствие, одновременно смешивает всякое различие реального и воображаемого... Признавая симуляцию бессмысленной, Бодрийяр в то же время утверждает, что в этой бессмыслице есть и «очарованная» форма: «соблазн», или «совращение». Совращение проходит три исторические фазы: ритуальную (церемония), эстетическую (совращение как стратегия соблазнителя) и политическую. Согласно Бодрийяру, совращение присуще всякому дискурсу и всему миру».[48]
Бодрийяр[49] характеризует этот мир как сверхреальность. Например, средства массовой информации перестают быть зеркалом действительности, они становятся этой действительностью или даже становятся более реальными, чем реальность. Низкопробные новостные шоу, которые так популярны сегод­ня на телевидении, служат наряду с «информацион­ной мозаикой» хорошим примером этой ситуации, поскольку ложь и искажение фактов, которые они преподносят зрителям, – это больше, чем реальность; это сверхреальность. В результате, реальное ставится в подчиненное положение и, в конечном счете, вообще исчезает. Становится невозможно отличить реальность от спектакля, В сущности, «реальные» события все более принимают характер сверхреальных. В конеч­ном счете, реальности больше нет, есть лишь сверхреальность.
Рассматривая описанные аспекты, Бодрийяр концентрирует свое внимание на культуре, в которой, как он считает, происходит массовая «катастрофиче­ская» революция. Эта революция включает в себя все более возрастающую пас­сивность масс, а не их возрастающую мятежность, о которой говорили маркси­сты. Таким образом, масса представляется «"черной дырой" [которая] поглощает все значение, информацию, коммуникацию, сообщения и т.д., таким образом, де­лая их бессмысленными... массы угрюмо бредут своим путем, игнорируя попыт­ки манипулировать ими»[50]. Слова «безразличие», «апатия» и «инертность» хорошо характеризуют массы, пронизанные символами СМИ, симулякрами и сверхреальностью. СМИ не манипулируют массами, но вынуждены удовлетворять их рас­тущий спрос на вещи и зрелища. В определенном смысле общество само пре­вращается в черную дыру, которой предстают массы. Резюмируя значительную часть этой теории, Келлнер заключает: «Развитие инертности, превращение значения в средства массовой информации, прекра­щение социального в массы, превращение масс в черную дыру нигилизма и бессмы­сленности – таково постмодернистское видение Бодрийяра»[51].
Каким бы необычным ни казался такой анализ, в работе «Символический об­мен и смерть»[52] Бодрийяр еще более странен, скандален, непочтителен, неразборчив, игрив или, как говорит Келлнер, «карнавален». Бодрийяр рассмат­ривает современное общество как культуру смерти, где смерть является «образ­цом всякого социального исключения и дискриминации»[53]. Акцент на смерти также отражает бинарную оппозицию жизни и смерти. Напро­тив, общества, для которых характерен символический обмен, уничтожают бинар­ные оппозиции между жизнью и смертью (и с помощью этого также исключение и дискриминацию, которые сопутствуют культуре смерти). Именно страх смерти и исключения заставляет людей еще глубже погружаться в культуру потребления.
Понимание символического обмена как предпочтительной альтернативы совре­менному обществу стало казаться Бодрийяру[54] слишком при­митивным, и в качестве предпочтительной альтернативы он стал рассматривать со­блазн, возможно, потому, что это больше соответствовало возникавшему ощущению постмодернизма. Соблазн подразумевает очарование чистых простых игр, поверхностных обрядов[55]. Бодрийяр превозносит соблазн, который со всей его бессмысленностью, игривостью, поверхностностью, «абсурдностью» и иррациональностью превосходит мир, в котором господствует производство.
В конечном счете, Бодрийяр предлагает теорию неизбежного. Так, в одной из своих поздних работ под названием «Америка» он пишет, что при своем посещении этой страны «искал закопченную форму будущей катастрофы»[56]. Здесь нет надежды на революцию, как у Маркса. Здесь нет даже возмож­ности реформирования общества, на что рассчитывал Дюркгейм. В противополож­ность этому, мы представляемся обреченными на жизнь среди копий, сверхре­альности и сужения всего существующего в непостижимую черную дыру. Хотя в творчестве Бодрийяра обнаруживаются также такие смутные альтернативы, как символический обмен и соблазн, обычно он уклоняется от превознесения их досто­инств или формулировки политической программы по их осуществлению. В книге 1990 года «Прозрачность зла» Жан Бодрийяр подвергает философскому осмыслению современный мир и продолжает, в частности, тему философско-художественного эссе «Америка».
 


[1] Хотя необходимо сделать важное замечание, артикулирующее нынешнюю российскую специфику. Современный громадный (даже по мировым масштабам) и аномальный разрыв в экономическом развитии между мегаполисами (например, Москва, Санкт-Петербург) и периферией привел к трагичному феномену разделения столичных и провинциальных жителей России. Столица, обладая практически таким же финансовым обеспечением, как и на Западе, полностью «экзистирует» по чужим установленным образцам, не сознавая своей обусловленности. И здесь дело не в простецких, но в свое время проникновенных, марксистских сентенциях; дело в том, что экономическая сторона является не причиной, а знаком, возможностью изменения образца поведения «богача» в сторону западной – лидирующей для подражания – парадигмы. Так что в некотором смысле анализ Бодрийяра может относиться лишь к «элитарной» экономической прослойки России.
[2] Подробнее в: Фуко М. «Воля к Истине: по ту сторону знания, власти сексуальности». Том 1-й «Воля к знанию». Пер. с франц. С. Табачниковой. Изд. «Магистериум», «Касталь», М., 1996.
[3] См. подробнее: Фуко М. «Надзирать и наказывать». Изд. «Ad Marginem». М., 1999.
[4] См.: Маркузе Г. «Эрос и цивилизация». Изд. «АСТ», М., 2002; Маркузе Г. «Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества». Изд. «АСТ», М., 2002; «Современная западня социология». Словарь. Издательство политической литературы, М., 1990. Стр. 242-243.
[5] Ритцер Д. «Современные социологические теории». Издательство «Питер», С.-П., 2002. Стр. 553.
[6] Дюркгейм Э. «О разделении общественного труда». Изд. «Канон», М., 1996; Дюркгейм Э. «Социология. Ее предмет, метод и предназначение». «Канон», М., 1995.
[7] Начало 20 века для европейской культуры обозначилось преобладанием концепции «модернизма» – неклассического типа философствования, радикально противопоставлявшего себя традиционным интеллектуальным установкам. Эта эпоха обозначилась как бунт против прошлого, отказ от фундаментальной метафизики, разрыв с классическим наследием. Вселенский трон занял самодостаточный, с креативной природой, исторически ограниченный, способный трансформировать социальную реальность, человеческий разум. Основой секулярного модерна стали следующие интеллектуальные девизы и предпочтения. Нет – единому господству Морали, Государства, Общества; да – принципиальной открытости картины мира и плюральности идеологий. Нет – пиетету к авторитетам, преданиям, прошлому; да – постоянной новизне, воинствующему эпатажу, цветущей молодости. Нет – трактовке человека как «слепка» Бога и секулярному гуманизму; да – формированию «нового человека», «сверхчеловека». Властвовать стал подчеркнутый антинормативизм: люди живут по нормам, ими же самими и придуманным, исторически преходящим и относительным. Господствовать стали тезисы исторической изменчивости разума во всех его измерениях (от религиозного до художественного), социального конструктивизма через посредство осмысленной деятельности человека (постоянное преобразование языка, культуры, общества). «Позитивность разрыва с традицией» – вот жизненное кредо интеллектуальных и творческих элит 20 века.
[8] См.: Аннаньель Т. «Христианство: догмы и ереси». «Академический проект», 1997. Стр. 97.
[9]Западные социологи, признающие факт «секуляризации» как процесса эмансипации общества от религии, по-разному объясняют причины этого явления. Например, Толкотт Парсонссвязывал изменения в сфере отношений людей к религии со структурной дифференциацией общественных институтов, приводящей к отделению религии от политики, права, морали. Схема эволюции рели­гии, предлагаемая Робертом Беллой, исходит из того, что религиозность все более индивидуализируется, пройдя пять основных этапов, каждый из которых отличается от предыдущего «степенью дифференциации религиозных символов». Выбор тех или иных веровании становится теперь актом свободного решения каждого члена общества. Именно этот процесс индивидуализации религии трактуется как процесс «секуляризации». Английский социолог Дэвид Мартин, опубликовавший в конце 70-х годах книгу «Общая теория секуляризации», наличие «секуляризации» в конкретной стране объяс­няет влиянием трех основных факторов: присутствием в стране религиозноймонополии; спецификой определенной конфес­сии; наличием в стране внутренних социаль­ных конфликтов, способствующих «секуляризации». Интересны работы социологов феноменологического направления Питера Бергера и Томаса Лукмана, опубликованные в 60-х годах, признававших «секуляризацию» всеобщей социальной тенденцией. Занимаясь выявлением специфики «секуляризации» в США, они пришли к выводу о суще­ствовании «скрытой секуляризации», проявляющейся в этой стране главнымобразом в «обмирщении» деятельности церквей, в переносе внимания с проб­лем культовой деятельности на пробле­мы воспитания детей, организации досу­га молодежи, благотворительности. Английский социолог Б. Уилсон связывает прогрессирую­щую «секуляризацию» с распадом докапиталистических общностей, с деперсонали­зацией общественных отношений. Попытки дать «синтетическое» понимание «секуляризации
вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Научная статья Макса - ж. Бодрийяр в контексте постмодерна | Максим_Мищенко - Дневник Брат Максим | Лента друзей Максим_Мищенко / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»