Мoskwa1941
Москва, 16 октября. Эвакуация
Обычно Сталин просыпался поздно и приезжал с дачи в Кремль - к двенадцати. В ночь на 15 октября 1941 года он, видно, не спал и распорядился собрать Политбюро рано. Охранникам пришлось их будить.
В октябре в обороне Москвы возникла огромная брешь в пятьсот километров, которую нечем было заполнить. В любой день немецкие войска могли прорваться в город.(дык и въехал ночью один их танк на пл.3-х вокзалов.. огляделся и уехал восвояси).. ну ладно, продолжим:
В девять утра члены Политбюро собрались в кабинете вождя. Сталин объявил, что всем нужно сегодня же, то есть пятнадцатого вечером, эвакуироваться. Он сам уедет из города на следующее утро, то есть 16 октября.
Страна зависела от Сталина. Когда он объявил, что руководство страны покидает столицу, все, кто узнал об этом, поспешили исполнить указание вождя. Они делились пугающей информацией со всеми знакомыми, и весть об оставлении города распространилась мгновенно. Началось нечто неописуемое!
Самый страшный день.
Утром 16 октября в Москве впервые за всю историю метрополитена - его двери не открылись!. Метро не работало! - поступил приказ демонтировать и вывезти все оборудование. Закрытые двери метро сами по себе внушали страх и панику. Метро - самое надежное транспортное средство! - главное убежище во время ежедневных налетов авиации врага. Уж если метро
прекратило работу - значит, город обречен...
Жителям никто не сообщал, что происходит. Власть, занятая собственным спасением, забыла о своем народе. В Москве не топили. Закрылись поликлиники и аптеки..
Руководителей страны и города охватил страх. Стала ясна слабость системы, казавшейся столь твердой и надежной, безответственность огромного и такого всевластного аппарата, трусость сталинских выдвиженцев. Они думали только о собственном спасении, бежали с семьями и личным имуществом, бросая столицу на произвол судьбы. Организованная эвакуация превратилась в повальное бегство.
Лев Ларский скоро уйдет на фронт, после войны станет художником. А осенью сорок первого он еще учился в десятом классе 407-й московской школы. Утром 16 октября он оказался на шоссе Энтузиастов: «Я стоял у шоссе, которое когда-то называлось Владимирским трактом. По
знаменитой Владимирке при царизме гоняли в Сибирь на каторгу революционеров ( это мы проходили по истории).. а теперь революционеры-большевики сами по нему бежали на восток - из Москвы. В потоке машин, несшемся от Заставы Ильича, я видел заграничные лимузины с
«кремлевскими» сигнальными рожками.. это удирало Большое Партийное начальство! По машинам я сразу определял, какое начальство драпает: самое высокое - в заграничных, пониже - в наших «эмках», более мелкое - в старых «газиках», самое мелкое - в автобусах, в машинах «скорой помощи», «Мясо», «Хлеб», «Московские котлеты», в «черных воронах», в
грузовиках, в пожарных машинах... А рядовые партийцы бежали пешком по тротуарам, обочинам и трамвайным путям, таща чемоданы, узлы, авоськи и увлекая личным примером
беспартийных... В потоке беженцев уже все смешалось: люди, автомобили, телеги, тракторы, коровы - стада из пригородных колхозов гнали!.. В три часа на мосту произошел затор. Вместо того, чтобы спихнуть с моста застрявшие грузовики и ликвидировать пробку, все первым делом бросались захватывать в них места. Форменный бой шел: те, кто сидел на грузовиках, отчаянно отбивались от нападавших, били их чемоданами прямо по головам... Атакующие лезли друг на друга, врывались в кузова и выбрасывали оттуда оборонявшихся, как мешки с картошкой. Но только захватчики успевали усесться, только машины пытались тронуться, как на них снова бросалась следующая волна... Ей богу, попав впоследствии на фронт, я такого
отчаянного массового героизма не наблюдал..»
Облик города, оставленного властью, пораженного страхом и езнадежностью, мгновенно изменился. Во второй половине дня начался хаос. Разбивали витрины магазинов, вскрывали двери складов. Тащили все под лозунгом: «Не оставлять же добро немцам!».
Анархия неминуема там, где нет власти. Но, вообще говоря, в Москве власть не менялась. Сколько бы чиновников ни сбежало, оставалось еще предостаточно. В городе полно
было чекистов, милиции, войск. Но никто ни во что не вмешивался.
Во власти толпы.
Начальник московского управления Наркомата внутренних дел старший майор госбезопасности Михаил Иванович Журавлев докладывал своему начальству в наркомате:
«16 октября 1941 года во дворе завода «Точизмеритель» имени Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала растаскивать вещи. Разъяснения находившегося на заводе оперработника Молотовского
райотдела НКВД Ныркова рабочих не удовлетворили. Ныркову и директору завода
рабочие угрожали расправой...
На Ногинском заводе No. 12 группа рабочих напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из города Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи...
Директор фабрики «Рот Фронт» (Кировский район города Москвы) Бузанов разрешил выдать рабочим имевшиеся на фабрике печенье и конфеты. Во время раздачи печенья и конфет между отдельными пьяными рабочими произошла драка. По прибытии на место работников милиции порядок был восстановлен».
Начальство действовало по принципу «спасайся кто может!». Многие руководители, загрузив служебные машины вещами и продуктами, пробивались через контрольные пункты или объезжали их и устремлялись на Рязанское и Егорьевское шоссе. Все остальные пути из Москвы или уже были перекрыты немецкими войсками, или обстреливались. По Рязанскому
шоссе шли толпы. Начался исход из Москвы...
Писатель Аркадий Алексеевич Первенцев тоже пытался уехать из города вместе с женой. Он был писателем более чем процветающим, имел собственную машину с шофером. Но дорогу перекрыла огромная толпа: «Несколько человек бросились на подножки, на крышу, застучали кулаками по стеклу. Под ударами кулаков рассыпалось и вылетело стекло возле шофера. Машину схватили десятки рук и сволокли на обочину, какой-то человек поднял капот и начал рвать электропроводку. Десятки рук потянулись в машину и вытащили жену. Красноармейцы пытались оттеснить толпу, но ничего не получилось. Толпа кричала, шумела и приготовилась к расправе. Я знаю нашу русскую толпу. Эти люди, подогретые соответствующими лозунгами 1917 года, растащили имения, убили помещиков, бросили фронт, убили офицеров, разгромили
винные склады... Это ужасная толпа предместий наших столиц - просто босяки, скрывавшиеся двадцать лет под фиговым листком профсоюзов и комсомола.
Армия, защищавшая шоссе, была беспомощна.. Милиция умыла руки.. Я видел, как грабили машины, и во мне поднялось огромное чувство ненависти к этой стихии.
Я посмотрел на их разъяренные, страшные лица, на провалившиеся щеки, на черные, засаленные пальто и рваные башмаки, и вдруг увидел страшную пропасть - разъединявшую нас, сегодняшних бар, и этих пролетариев. Они видели во мне барина, лучше жившего во времена трагического напряжения сил при всех невзгодах пятилеток.. и сейчас позорно бросающего их на произвол судьбы».
Советский человек превратился вовсе не в носителя высокой морали, самоотверженного и бескорыстного труженика - жизнь толкала его в противоположном направлении.
О революционных идеалах твердили с утра до вечера. Но люди видели, что никакого равенства нет и в помине!.
Аркадий Первенцев показал документы. Настроение толпы изменилось. Его, как писателя, пропустили. Украли, правда, пиджак и теплые унты на волчьем меху, об утрате которых он будет потом сильно сожалеть. Вошедшая во вкус толпа бросилась грабить очередной правительственный автомобиль ЗИС-101: «Из него летели носовые платки, десятки пар носков и чулок, десятки пачек папирос. ЗИС увозил жирного человека из каких-то государственных
деятелей, его жену в каракулевом саке и с черно-бурой лисой на плечах. Он вывозил целый магазин. Из машины вылетел хлеб и упал на дорогу. Какой-то человек в пальто прыгнул к этому хлебу, поднял его и начал уписывать за обе щеки...»
Взорвать город!
Сталин распорядился подготовить к взрыву основные промышленные предприятия и другие важнейшие объекты Москвы. 10 октября взрывчатка была доставлена на заводы. Уничтожению подлежали не только предприятия оборонной промышленности, но и хлебозаводы, холодильники, мясокомбинаты, вокзалы, трамвайные и троллейбусные парки, мосты, электростанции, а также здания ТАСС, Центрального телеграфа и телефонные станции... Иначе говоря, жизнь в городе должна была стать невозможной. Рабочие увидели, что предприятия готовят к уничтожению. Информация о том, что они заминированы и могут быть
взорваны в любую минуту, подбавила масла в огонь.
Из докладной в Наркомат внутренних дел: «На заводе No. 8 около тысячи рабочих пытались проникнуть во двор. Отдельные лица при этом вели резкую контрреволюционную агитацию и
требовали разминировать завод. В связи с тем, что на заводе No. 58 не была выдана зарплата, рабочие ходили толпами, требуя денег. Со стороны отдельных рабочих имели место
выкрики: «Бей коммунистов!» и др.»
17 октября передовые части вермахта достигли Химок. До Москвы немцам оставалось девятнадцать километров. Профессор-литературовед Леонид Тимофеев записал в дневнике: «Для партии и вообще руководства день 16 октября можно сравнить с 9 января 1905 года. Население не скрывает своего враждебного и презрительного отношения к руководителям, давшим образец массового безответственного и, так сказать, преждевременного бегства. Это им массы не простят».
Драпали все. И в те годы появилась злая шутка. Спрашивается: « На какой ленточке медаль «За оборону Ленинграда»?... Ответ: «На муаровой.»…
А медаль «За оборону Москвы»?! - На драповой !!!..»
(продолжение следует )