Из-за тучки месяц выглянул в просвет.

Что же ты не весел, молодой скинхед?

Съёжившись за лифтом, точно неживой,

отчего поник ты бритой головой?



Парень ты не робкий и на всех местах

ты в татуировках, рунах и крестах.

Хороши картинки, как видеоклип,

хороши ботинки фирмы Getty Grip.



Почему ты в угол вжался, как птенец,

или чем напуган удалой боец?

На ступеньку сплюнул молодой скинхед,

тяжело вздохнул он и сказал в ответ:



«Не боюсь я смерти, если надо, что ж,

пусть воткнётся в сердце цунарефский нож.

И на стадионе пусть в любой момент

мне башку проломит своей палкой мент...



Но бывает хуже чёрных и ментов.

Есть сильнее ужас: первая любовь.

Та любовь, короче, это полный крах.

Это — как заточкой арматурной в пах.



Это — как ослеп я, и меня из мглы

протянули цепью от бензопилы.

Русская рулетка, шанс как будто есть.

Ну, а где брюнетка из квартиры шесть?



С книжками под мышкой в институт с утра

шмыгала, как мышка, поперёк двора.

C ней, как в пруд подкова, я упал на дно.

Не видал такого и в порнокино.



Тел тягучих глина, топкая постель.

Что там Чиччолина, что Эммануэль...

Липкие ладони, рта бездонный ров.

Вот те и тихоня, дочь професcоров!



Называла золотком, обещала — съест.

На груди наколотый целовала крест.

А потом еврейкой оказалась вдруг.

Жизнь, словно копейка, выпала из рук.



Любишь ли, не любишь, царь ты или вошь,

если девка юдиш — ты с ней пропадёшь.

Мне теперь не деться больше никуда,

обжигает сердце жёлтая звезда.



Как один, сказали мне все пацаны,

из огня и стали гордые скины:

— Ты забыл обиды, боль родной земли.

Эти еврепиды тебя завлекли.



Никогда отныне пред тобой братва

кулаки не вскинет с возгласом «Вайт па!»

И тебе, зараза, лучше умереть.

Пусть вернут алмазы, золото и нефть.



Чтоб твоей у нас тут не было ноги.

Шляйся к педерастам в их проект «О.Г.И.».

И, убит презреньем, хоть в петлю иди,

я искал забвенья на её груди.



Вдруг вломились разом к ней отец и мать

и, сорвав оргазм нам, начали орать:

— Прадеды в могиле! Горе старикам!

Мы ж тебя учили разным языкам!



Жертвы катастрофы! Похоронный звон!

А тут без штанов ты со штурмовиком!

Чтоб не видел больше я здесь этих лиц...

Ты ж бывала в Польше, вспомни Аушвиц,



Где не гаснут свечи, где который год,

газовые печи ждут, разинув рот,

Где столб дыма чёрный

до безмолвных звёзд.

Помни, помни, помни... помни Холокост!



И не вздумай делать возмущённый вид,

если твоё тело мял антисемит.

Плакать бесполезно, верь словам отца.

Это в тебя бездна вгля-ды-ва-еца.



Не гуляй с фашистом,не люби шпаньё!

(В США учиться увезли её).

И с тех пор один я три недели пью.

Страшные картины предо мной встают.



Сердце каменеет: вижу, например,

там её имеет двухметровый негр.

Он, как Майкл Джордан, чёрен его лик,

детородный орган у него велик.



А я не согласен, слышите, друзья!

Будь он хоть Майк Тайсон, не согласен я!»