Постмодерн:  дерзость, гордыня и секс

Для новой философии сомнительно всё.

Элемент огня исчез, солнце потеряно и земля, и никто не знает, где их искать. 

                                                                                                                           Джон Донн

    Размышляя над смысловыми перспективами, открывающимися при определённом взгляде на постмодерн, у меня возникла, как мне кажется, нетривиальная гипотеза. Но заранее прошу всех читающих воздержаться от поспешной, непродуманной критики. Не очень хорошо, когда процесс оппонирования опережает процесс понимания. Предлагаю попробовать подвесить свои эмоции и просто поразмышлять над выдвигаемой сырой гипотезой. Заранее хочу сказать, что предлагаемый текст не имеет цели развить какой-бы то ни было "властный дискурс" и кого-то унизить. Кроме того, если некий читатель считает вопросы пола и секса непристойными для озвучивания, то такому человеку, при всём моём к нему уважении, дальше читать не рекомендую. Хочу чётко и недвусмысленно заявить: моя задача - спокойно понять наличную ситуацию и, исходя из неё, попробовать совместно со всеми её перерасти, выйдя за ограничивающие нас пределы.   
    Итак. Как я уже говорил, постмодерн - это, с известной точки зрения, продолжение модерна. Суть которого можно описать, с известными допущениями, как дискурс патриархального, мужского бунта против хтонической Матери. Эмансипация вздыбленного фаллоса из плена материнской стихии.
    Так вот, давайте дальше поразмышляем на эту тему. Проблема в том, что в вышеизложенную схему не очень укладывается представление о модерне, как едиповом комплексе. То есть, сын убивает или оскопляет отца (что одно и тоже) и овладевает матерью. "Father, I want to kill you; mother, I want to fuck you". Кстати, я подумал, что название этой песни Моррисона очень знаково звучит в русскоязычном сексуальном контексте - "конец". То есть, это уже ставший традиционным взгляд на модерн, как патриархальное насилие над женской материей и бунт против фаллоцентризма отца и насаждение, ему взамен, собственного фаллоцетризма. И вот тут я увидел возможность другой интерпретации модерна. Да и миф об Эдипе, похоже, трактуется не совсем верно. Дерзаю предположить другую трактовку древнего мифа: Эдип убивает единовластного отца-образ самовластной свободы, как таковой, и всю узурпированную власть отдаёт матери, отдаваясь её. То есть теперь уже обычный пенис, предавший своё дионисийское фаллическое достоинство, инцестуально отдаётся вагине. Инцестуально, поскольку признаёт себя частью материи. Сын отказывается от мужской инициации-реализации и остаётся придатком женской чёрной магнезии, рабом её Соблазна, так и пребывая дивидом. Возможно, с этим связан мотив самоослепления Эдипа, как отказ от важной мужской функции - быть "вперёдсмотрящим". Я думаю, этим объясняется психоаналитическая фигура "vagina dentata" и мужская фобия кастрации, а так же, мягко говоря, странное мнение Фрейда о том, что каждая женщина подсознательно желает иметь собственный фаллос.
    Если сделать такое допущение, то появляется следующий смысл: в модерне (и, соответственно, в постмодерне) фаллос вовсе не стремится овладеть или отдаться материи-матери. Его порыв - это чистая свобода от материального, как такового. А фигура отца уничтожается, как конкурентная (то есть, почти равная). Тогда получается, что мы имеем фигуру субъекта, желающего обрести некую полную самотождественность, полную единичность-единственность, простость, свободную от любой сковывающей тотальности материального, хтонического и, мало того, онтологически одинокую. То есть, мы имеем бунт подростка против всей своей семьи, подростка, ставшего врослым, самоосознавшегося, как-бы второй раз рождённого, через свой хюбрис. Такой субъект, просто-напросто, рубит волей и рассудком этот даосский "Великий Ком", со всеми его инь-янами, как классический античный герой Александр Македонский гордиев узел. Совершенно закономерно тогда, что такой субъект рано-или поздно подходит к "фигуре" Смерти, как отсутствии всего. Другой вариант развития событий - бесконечное плавание сигарообразного "Наутилуса" в стихии воды, несковывающей по определению. "Mobile in mobiles" - подвижный в подвижной среде. В первом случае смерть, как фигура, - это абсолютный предел, во втором случае - частный момент-"нигредо". Я думаю, всякий знакомый с историей мировых идей уже заметил сходство первого варианта с неоплатонизмом и, особенно, с гностицизмом. И сходство второго варианта с алхимией, и герметической, визионерской поэзией.
   Любопытен скрытый мотив постмодернистских писателей. При чтении их текстов складывается смутное ощущение, что авторы не так уж и довольны этими всякими ризомами и гипертекстами. Как будто, за их позицией скрывается вытесненное желания всё той же фаллической свободы от ризомной тотальности. Этакий императивный морализм свободы, в духе Альбера Камю. Дескать, в материальном мире свободы нет, но мы всё равно будем её желать. Кстати сказать, тот же патос я усматриваю и в "четырёх благородных истинах" Будды. Не стоит забывать, что Шакьямуни был кшатрием и, возможно, его учение есть необычное выражение его кшатрийского героического патоса, патриархального по определению.
    И ещё один важный момент, без которого, похоже, трудно понять постмодернистскую "нейрокопуляцию". И связано это, по-видимому, не только с общей диалектикой человеческих полов, но и с повседневной сексуальностью. Такое ощущение, что тут есть какая-то хитрая суперпозиция, наложение минимум двух аспектов. А именно: реальности коитуса и чего-то другого, что пока условно, можно назвать взаимодействие душ. То есть, как-бы конфликт плотского и душевно-духовного и их взаимопроникновение или наложение. Это наложение, я полагаю, и мешает внятному анализу. Вспомним обычный половой акт. Мужчина, с одной стороны, фактически отдаёт свой член женщине; женщина, при этом, в буквальном смысле заглатывает его своим телом. Но... Мужчина, при этом, явно испытывает в душе желание захватить женщину, объять её, владеть ею, едва ли не "пожрать" её. С точностью до наоборот у женщин. Женщина, на уровне тела, захватывает мужской член, а в душе, при этом, отдаётся мужчине. Как бы два слоя переживаний в один и тот же момент. Поневоле вспоминается герметическое учение о том, что душа у любого человека противоположного пола, несовпадающая с привычными паттернами его тела. Кроме того, становится понятным, почему коитус традиционно связывается со смертью-Танатосом.
    Поразмышляв некоторое время над этой проблемой, я, похоже, понял в чём тут дело. Просто коитус и любые наши отдельности-самостояния - всего лишь осколки семьи, не имеющие самоценного смысла вне брака. Брака, как совершенно конретного явления повседневности, и брака, как метафизического (в том числе религиозного) образа. Брака, как взаимодарения и... но об этом пока рано.
    В заключении, кратко упомяну об одной вещи. В предыдущем опусе (пусть инвективном и ироничном) я высказывал такую мысль, что мужской субъект, полностью освобождённый от женского есть субъект ангелический. Хочу пояснить. Такой отрешённый субъект, пусть и абстрактный, обязательно должен быть бесполым. Поскольку пол не имеет смысла вне брака и вне отношения к женскому. То есть рафинированное мужское становится бесполой едИницей, асексуальной монадой. Вот такой вот парадокс.
    Но тема брака, примиряющего полы, выходит за пределы рассмотрения в этом кратком очерке. Эта тема столь огромна и многосмысленна, что ей следовало бы посвятить ну хотя бы отдельный большой пост, который, конечно, её не исчерпает, но хотя бы наметит некоторые её контуры.

[700x409]